Елисей Медведев – Карантин 23 (страница 11)

Вечером второго дня ее вывели на «прогулку» в небольшой внутренний дворик, также отгороженный высокими стенами. Воздух был холодным, предзимним. И там, на скамейке у стены, сидел он.

Сергей.

Он был в той же больничной пижаме, поверх которой накинут теплый халат. Рядом стоял санитар, но на почтительном расстоянии. Сергей сидел, сгорбившись, и смотрел куда-то перед собой, не видя.

Сердце Анны заколотилось. Это была ловушка. Явная. Но она не могла не подойти.

Она медленно приблизилась, села на противоположный конец скамейки. Он не повернул головы.

«Сергей», – прошептала она.

Он медленно, как будто с огромным усилием, перевел на нее взгляд. И в этом взгляде не было ничего. Ни боли, ни страха, ни любопытства, ни ненависти. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота. Он смотрел на нее, как на предмет. На постороннего человека, чье присутствие его нисколько не трогало.

«Вы… кто?» – спросил он ровным, без интонаций голосом.

Это был не тот вопрос «Кто вы?», который был полон растерянности и страха. Это был констатирующий, равнодушный запрос к миру, который не имел к нему отношения.

«Анна», – сказала она, чувствуя, как внутри все разрывается.

Он кивнул, как кивают, услышав неинтересный факт, и снова отвернулся, уставившись в стену.

Это было в тысячу раз страшнее амнезии. Он забывал ее и раньше. Но в тех циклах, даже самых тяжелых, в его глазах оставалась искра – боли, интереса, борьбы. Теперь не было ничего. Эмоциональная связь, сама способность к привязанности, казалось, была выжжена дотла. «Метроном» или его модификация работали уже не на уровне памяти, а на уровне души. Они не стирали факты. Они стирали чувства.

Санитар мягко тронул Сергея за плечо. «Пора, Сергей Дмитриевич». Тот послушно встал и пошел, не оглядываясь.

Анна сидела на скамейке, и холод проникал сквозь одежду, в кости, в самое нутро. Иванова вышла из тени подъезда.

«Вы видите? Это не амнезия. Это эмоциональная атрофия. Следующая стадия – полная кататония. Мы можем это остановить. Но для этого нужно прекратить любые внешние стимулы, которые его ранят. Вы – главный такой стимул. Ваш выбор прост: дать нам возможность его спасти, уйдя из уравнения, или стать свидетелем того, как человек, которого вы любите, превратится в пустую оболочку. Решайте».

Анна молча вернулась в свою комнату. Слова Ивановой висели в воздухе ядовитым туманом. Но то, что она увидела в его глазах, было сильнее любой логики. Это была не болезнь. Это было целенаправленное умерщвление души. «Метроном» или его новая версия работали на более глубоком уровне – не памяти, а самой способности чувствовать. Любовь, привязанность, эмпатия – все это было уязвимо, все это можно было отсечь, как лишнюю функцию. Чтобы получить идеально послушный, ни к чему не привязанный субъект. Может, в этом и была истинная цель «Лотоса» с самого начала? Не лечение травм, а создание человека, свободного от травм – и заодно от всего, что делает его человеком.

Она не могла принять их условия. Но и грубое сопротивление было гибелью. Нужен был третий путь. Нужно было понять механизм. Если «вирус» атакует эмоциональные связи, значит, у него должен быть вектор, способ передачи. Как он работает? Через тот самый тета-ритм? Через подкорковые структуры? И главное – как ему противостоять?

Ночью ее разбудил тихий, настойчивый звук – не в дверь, а в стену. Стук. Код. Три коротких, два длинных, снова три коротких. Ее сердце замерло. Это был старый, их с Сергеем код, придуманный в первые годы брака для игр и потом забытый. Она подбежала к стене, приложила ладонь. Стук повторился.

Он помнил? Сквозь пустоту, сквозь «эмоциональную атрофию» прорвался этот крошечный обломок их общего прошлого? Или это была провокация?

Она осторожно простучала в ответ: два длинных, пауза, один короткий. «Ты?»

Ответ пришел немедленно: один длинный. «Да».

Затем более сложная последовательность, которую она с трудом расшифровала: «НЕ ВЕРЬ ИМ. ЭТО НЕ Я. ЭТО ОНО».

Ледяная дрожь пробежала по спине. «Оно». Не «они». Оно. Система? Вирус? Сущность?

Она выстукала: «ГДЕ ТЫ?»

«В ГОЛОВЕ. ВСЮДУ. ОНО ЛЮБИТ ТЕМНЫЙ ЧАС. КОРШУНОВ ПРАВ. ИЩИ ПЕРВЫЙ СБОЙ. ЛЕНА… КЛЮЧ».

Потом стук прекратился. Как будто канал связи оборвался или был обнаружен.

Анна откинулась от стены, дрожа. Это был он. Настоящий Сергей, запертый внутри. Он нашел способ коммуникации, используя мышечную память, автоматизм, что угодно, лишь бы дотянуться. «Оно» было в его голове, маскировалось под него, создавало эту пустую оболочку. Но он еще боролся. И он дал направление: искать первый сбой. И Лена – ключ.

Значит, путь лежал не в будущее, не в попытке вылечить его сейчас. Путь лежал в прошлое, в самое начало. Нужно было понять, что именно случилось с Еленой Сорокиной и как это связано со «сбоем» в «Метрономе». Это и был «первый сбой», который породил все остальное.

У нее не было доступа к данным. Но у нее было тринадцатое письмо, оставшееся в квартире. И была отчаянная надежда, что Коршунов или его люди следят за ней и заберут его. Она должна была передать новую информацию. Но как?

На утро пришла Иванова за ответом. Анна посмотрела ей прямо в глаза.

«Я согласна на ваши условия. Но с двумя поправками. Первое: я хочу письменные гарантии безопасности для моего ребенка, подписанные независимой инстанцией, например, международным наблюдательным советом по биоэтике, если такой существует. Второе: перед тем как подписать отказ от контактов, я хочу последнюю, контролируемую встречу с Сергеем Дмитриевым. Не для разговора. Чтобы попрощаться. Чтобы мой мозг и моя психика получили точку закрытия. Без этого я не смогу двигаться дальше и буду только дестабилизирующим фактором, даже находясь далеко».

Иванова оценивающе ее разглядывала. Первое требование было почти невыполнимым – привлечение внешних наблюдателей. Значит, Анна либо торгуется, либо тянет время. Второе – психологически достоверно. Ритуал прощания мог помочь ей смириться.

«Гарантии мы предоставим в рамках нашего регламента. Внешние наблюдатели не имеют доступа к объекту «Лотос» в силу его секретности. Что касается встречи… Я согласна. Но она будет строго регламентирована. Пять минут. В присутствии врача и психолога. Без физического контакта. И вы отдадите ему ничего. Ни записок, ни вещей. Только слова».

«Только слова», – кивнула Анна.

Встречу назначили на тот же вечер, перед «темным часом».

Его снова привели в ту же комнату для бесед, где когда-то стояло оборудование. Теперь комната была пуста. Он сидел на стуле, такой же отстраненный и пустой. Рядом стояли Иванова и незнакомый мужчина в очках, вероятно, психолог.

Анну подвели к стулу напротив. Она села, сложив руки на коленях, чтобы они не дрожали.

«Сергей, – начала она тихо, глядя на него. – Это наша последняя встреча. Я ухожу. Навсегда».

Он смотрел сквозь нее.

«Я хочу, чтобы ты знал: несмотря ни на что, я не жалею. Ни об одной нашей встрече. Ни об одной секунде, даже самой болезненной. Потому что это были настоящие секунды. Настоящая боль, настоящая надежда. И наш ребенок… он будет настоящим. Я расскажу ему о тебе. Не о болезни. О человеке, который боролся до конца. Который даже в кромешной тьме находил способ постучать в стену».

При последних словах она чуть не микроскопически изменила интонацию. Его веки дрогнули. Всего на миллиметр. Больше никакой реакции.

«Время», – сказала Иванова.

Анна медленно встала. Она сделала шаг к двери, потом обернулась, будто для последнего взгляда. Ее рука легла на спинку ее же стула, на деревянную планку, где когда-то он, в одном из ранних циклов, выцарапал перочинным ножом (который потом отобрали) две буквы: «С.А.». Она провела пальцами по этим невидимым сейчас буквам.

«Прощай, Сергей».

Она вышла. Ее сердце бешено колотилось. Она ничего не передала. Никакой записки. Но она передала сообщение. Тот, кто боролся внутри, должен был его понять. «Стук в стену» и «буквы на стуле» – отсылки к их тайному коду и к их общему прошлому. Если в нем еще оставалась хоть капля того Сергея, он должен был связать это с ночным стуком и понять: она получила его сообщение и отвечает. «Я ищу».

Ее вернули в комнату. Иванова казалась удовлетворенной. Ритуал состоялся.

«Завтра мы начнем оформление документов, – сказала она. – А сейчас вам нужно отдохнуть».

Дверь закрылась. Анна ждала. Ночь. «Темный час».

Он наступил примерно в то же время. Тишина в коридоре сменилась приглушенными шагами, скрипом колес каталки, бормотанием. И затем – тишиной снова. Дежурства менялись, активность затихала.

И вот тогда в ее дверь, не в стену, а в саму дверь, раздался стук. Тот же код. Три коротких, два длинных, три коротких.

Она метнулась к двери. За ней был коридор, охрана. Это было безумием.

Стук повторился, более настойчиво.

Она не посмела ответить. Вместо этого прильнула к глазку.

В коридоре, спиной к ее двери, стоял санитар в белом халате. Тот самый, что был сегодня с Сергеем во дворе. Он как будто что-то проверял у стены, но его поза была неестественной. И затем, не оборачиваясь, он быстро, почти не двигая плечами, постучал костяшками пальцев по металлическому косяку двери. Тот же код.

Это был не Сергей. Это был кто-то другой. Сообщник? Коршунов? Или… «оно» играло с ней?

Санитар закончил свой осмотр и ушел. Под дверью ничего не было.