Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 48)

Связь с Билли возвысила ее в глазах всего света, за исключением ее домашних. Этого, впрочем, следовало ожидать – для Рии дом и был местом, где тебя с гарантией опустят с небес обратно на землю. Младшие братья передразнивали Билли, изображая, как он предлагает их отцу сигарету. «Возьмите „Пэлл-Мэлл“, мистер Селлерс». И делали широкий жест воображаемой пачкой фабричных сигарет. Елейный голос и расшаркивание – у них Билли Дауд выходил каким-то нелепым идиотом. Они прозвали его Крокодил. Сначала Билли-Дилли, потом Билли-Дилли-Крокодилли, а потом просто Крокодил.

– А ну кончайте дразнить сестру, – говорил отец Рии.

И тут же сам брался за дело. Например, с деловым видом спрашивал:

– Надеюсь, ты не собираешься бросать работу в обувном магазине?

– А что такое?

– Да так, я просто подумал. Она тебе еще понадобится.

– Почему?

– Да чтоб содержать твоего хахаля. Когда его старуха помрет и он посадит фабрику на мель.

А Билли Дауд все это время говорил о том, как восхищается отцом Рии. Мужчины вроде твоего отца, говорил он. Которые так тяжело работают. Только для того, чтобы свести концы с концами. И ничего другого от жизни не ждут. И при этом они такие достойные люди, такие ровные со всеми и добросердечные. На таких людях стоит мир.

Билли Дауд с Рией и Уэйн с Люциллой уходили с танцев около полуночи и ехали в двух машинах на стоянку – площадку на самом конце проселочной дороги, на утесах над озером Гурон. У Билли в машине все время негромко работало радио. Он его никогда не выключал – даже если в это время рассказывал Рии какую-нибудь заковыристую историю. Его рассказы обычно касались студенческой жизни, вечеринок, розыгрышей и выходок, которые порой заканчивались в полиции. Во всех историях непременно фигурировала выпивка. Однажды кто-то спьяну блевал, высунувшись из окна машины, и то, что он перед этим пил, было настолько ядовито, что с облеванного места на борту машины слезла краска. Герои этих рассказов были незнакомы Рии, за исключением Уэйна. Иногда в рассказах мелькали имена девушек, и тогда Рия его прерывала. Билли за время учебы много раз приезжал домой с разными девушками, которые своей внешностью или одеждой, задорным или робким видом очень интересовали Рию. Теперь она обязательно должна была его расспросить. Это Клэр была в маленькой шляпке с вуалью и фиолетовых перчатках? Тогда, в церкви? А как зовут девушку с длинными рыжими волосами, в пальто из верблюжьей шерсти? На ней еще были бархатные сапожки с мутоновым верхом.

Билли обычно ничего этого не помнил, а если и начинал рассказывать о ком-то из девушек, то говорил порой нелестные вещи.

Приехав и поставив машину – а иногда и не доехав еще до места, – Билли обнимал Рию за плечи и стискивал. Это было обещание. Во время танцев он тоже все время раздавал ей авансы. Танцуя, он не считал ниже своего достоинства тереться щекой о ее щеку или осыпать поцелуями ее волосы. В машине поцелуи выходили короче, и их краткость, их ритм и то, что Билли слегка причмокивал, намекали, что эти поцелуи шутливые – по крайней мере, отчасти. Он постукивал пальцами по телу Рии – иногда по коленям, иногда по грудям в самой верхней их части, – что-то восхищенно бормоча, а потом начинал ругать себя или Рию, говоря, что должен держать ее в рамках.

– Какая ты испорченная, – говорил он. И плотно прижимался губами к ее губам – так, словно его главной задачей было удержать рот Рии и свой рот закрытыми. – Как ты меня соблазняешь, – говорил он ненатуральным голосом, позаимствованным у какого-нибудь томного и вкрадчивого киноактера, и его рука скользила между ног Рии, касалась голой кожи выше чулка – и тут же отдергивалась, и он подскакивал и смеялся, словно ее тело в этом месте было раскаленное или, наоборот, ледяное. – Интересно, как там поживает старина Уэйн? – говорил после этого Билли.

У них с Уэйном было правило: через некоторое время после приезда на площадку один из них давил на клаксон, и тогда второй обязан был ответить тем же. Рия не знала тогда, что это – состязание, или, во всяком случае, не понимала, в чем оно заключается, но игра со временем занимала Билли все больше и больше. «Ну что скажешь? – спрашивал он, вглядываясь в темноту, в едва видные контуры машины Уэйна. – Погудеть нашему общему другу?»

По пути назад, в Карстэрс, Рии почему-то хотелось плакать – совершенно без причины. Руки и ноги у нее тяжелели, словно в них залили цемент. Если бы ее оставили одну, она бы, скорее всего, заснула, но она не могла остаться одна, потому что Люцилла боялась темноты, и пока Билли с Уэйном сидели у Монка, Рия должна была составлять Люцилле компанию.

Люцилла была худая светловолосая девушка с капризным желудком, нерегулярными месячными и чувствительной кожей. Причуды собственного тела завораживали ее – она относилась к нему как к надоедливой, но ценной кошечке или собачке. Она всегда носила в сумочке детское масло и, пока они сидели в машине, мазала лицо, только что пострадавшее от жесткой щетины Уэйна. В машине пахло детским маслом и еще чем-то другим, вроде хлебного теста.

– Когда мы поженимся, я тут же заставлю его побриться, – сказала Люцилла. – Прямо перед свадьбой заставлю.

Билли Дауд сказал Рии, что Уэйн ему признался: он все это время встречается с Люциллой и собирается на ней жениться, потому что из нее выйдет хорошая жена. Как выразился Уэйн, она не самая красивая на свете и уж точно не самая умная, а потому он как муж всегда будет спокоен. Она не сможет торговаться с ним с позиции силы. И еще она не привыкла к богатству.

«Некоторые сочли бы это цинизмом, – прокомментировал тогда Билли. – Но другие сказали бы, что это реалистический подход. Сыну священника приходится быть реалистом – ему ведь надо будет самому пробиваться в жизни. Но вообще, конечно, Уэйн в своем репертуаре. Уэйн в своем репертуаре», – повторил он серьезно и с удовольствием.

Как-то Люцилла спросила у Рии:

– Ну как ты? Привыкаешь к этому понемножку?

– О да, – сказала Рия.

– Говорят, без перчаток лучше. Наверно, я узнаю, когда замуж выйду.

Рия постеснялась признаться, что не сразу поняла, о чем идет речь.

Люцилла сказала, что, выйдя замуж, будет пользоваться кремом или желе. Рии показалось, что это звучит как меню десерта, но она не засмеялась, потому что знала: Люцилла воспримет ее смех как оскорбление. Люцилла заговорила о скандале, который разразился из-за ее приготовлений к свадьбе – из-за того, будут ли подружки невесты в широкополых шляпах или в венках из розовых бутонов. Люцилла хотела венки и думала, что все уже решено, и тут вдруг сестра Уэйна сделала себе неудачный перманент. И теперь хотела прикрыть его шляпкой.

– Мы с ней даже не друзья – она будет на свадьбе только потому, что она его сестра и ее нельзя было не пригласить. Она ужасная эгоистка.

От эгоизма сестры Уэйна Люцилла покрылась сыпью.

Рия и Люцилла опустили окно машины, чтобы дышать свежим воздухом. Снаружи была ночь, плескалась невидимая река – сейчас вода в ней стояла низко, обнажив большие белые камни, – трещали сверчки, квакали лягушки, слабо блестели проселочные дороги, ведущие в никуда, и в небе рисовался остов ветшающей эстрады на территории бывшей ярмарки, словно скелет какой-то безумной башни. Рия знала о существовании внешнего мира, но не могла сейчас уделять ему внимания. Ей мешала не только болтовня Люциллы – не только рассуждения о шляпках. Рия вытянула счастливый билет: ее выбрал Билли Дауд, ей поверяла свои беды помолвленная девушка, и в целом, пожалуй, ее жизнь повернулась намного лучше, чем можно было ожидать. Но в такие минуты она терялась – ей казалось, что ее чего-то лишили, она что-то потеряла, а не приобрела. Словно ее изгнали. Откуда?

Уэйн подал ей знак рукой с другого конца комнаты. Он так спрашивал, не хочет ли она пить. Он принес ей еще бутылку кока-колы и соскользнул на пол рядом с ее креслом. «Лучше я сяду, пока не упал», – сказал он.

Она с первого же глотка – а может, только понюхав или даже и до этого – поняла, что в ее кока-коле есть что-то еще. Она решила не пить всю бутылку – оставить больше половины. Она будет только отпивать по чуть-чуть время от времени, чтобы показать Уэйну, что она не робкого десятка.

– Ничего? – спросил Уэйн. – Такие напитки тебе нравятся?

– Ничего, – ответила Рия. – Мне всякие напитки нравятся.

– Всякие напитки? Вот это хорошо. Как раз такая девушка и нужна Билли Дауду.

– А он много пьет? Билли-то? – спросила Рия.

– Скажем так. Еврей ли папа римский? Нет, не то. Погоди. Католик ли Иисус? Нет. Продолжим. Я ни в коем случае не хочу создавать у тебя ложное впечатление. Не хочу я также выражаться клинически. Пьет ли Билли? Алкоголик ли он? Может, он пустоголовик? Пустоголик? Пустобол? Нет, я опять не то сказал. Забыл, с кем разговариваю. Пардон. Зачеркните это. Плостите позялуста.

Все это он произнес, чередуя два очень странных голоса – один неестественно высокий и певучий, другой грубый и серьезный. Рия подумала, что он впервые при ней так болтает. Обычно он мало говорил каким бы то ни было голосом. Разговаривал, как правило, Билли. Уэйн время от времени вставлял словечко – ничего не значащее, оно звучало значительно, так серьезно Уэйн его произносил. Но часто его тон был пустым, нейтральным, лицо ничего не выражало. От этого собеседники Уэйна нервничали. Казалось, Уэйн их презирает, только держит это при себе. Рии случалось видеть, как Билли всячески старается извернуть свой рассказ, перекрутить сюжет, переменить тон – и все для того, чтобы Уэйн одобрительно хрюкнул или снисходительно хохотнул, словно коротко взлаивая.