Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 47)

Томы построили на берегу реки город из грязи. Он был обнесен каменной стеной для защиты от атак баннерши. В городе был королевский дворец, плавательный бассейн и флаг. Но однажды Томы отправились в путешествие, и баннерши сравняли город с землей. (Конечно, Юни и Рии часто приходилось переключаться на роль баннерши.) У баннерши появилась правительница, королева, ее звали Джойлинда, и она была дьявольски коварна. Она отравила ягоды ежевики, растущей у реки, и Томы поели этой ежевики, так как были голодны после своих странствий и забыли об осторожности. Когда яд подействовал, они лежали, извиваясь и обливаясь потом, в густых сорняках. Они вжимали животы в грязь – податливую и теплую, как только что изготовленная сливочная помадка. Они чувствовали, как съеживаются у них внутренности, как трясутся руки и ноги, но встали через силу и поплелись, шатаясь, в поисках противоядия. Они пытались жевать осоку – она была острая и могла порезать кожу, – обмазывали рты грязью и уже собирались перекусить пополам живую лягушку, если удастся ее поймать, но в конце концов решили, что от смерти их спасут ягоды черемухи. Они съели по кисти мелких ягодок, отчаянно вяжущих во рту, и им тут же пришлось бежать к реке, чтобы выпить воды. Они бросились плашмя в воду в зарослях кувшинок, где вода была мутная от ила и дно не просматривалось. Они пили и пили, а синие мухи носились у них над головами – стремительно и прямо, как стрелы. Томы были спасены.

Возвращаясь из своего мира – уже к вечеру, – они оказывались на дворе у Юни, где ее родители все еще (или опять) работали в огороде – окучивали, пропалывали, рыхлили. Девочки ложились на землю в тени дома, усталые, словно весь день переплывали озера или взбирались на горы. От них пахло рекой, черемшой и мятой, которую они давили ногами, нагретой солнцем сочной травой и вонючей грязью из того места, где в реку впадала труба с нечистотами. Иногда Юни заходила в дом и выносила что-нибудь поесть – ломти хлеба с кукурузным сиропом или патокой. Ей не нужно было просить разрешения у родителей. Кусок побольше она всегда брала себе.

Они не были друзьями в том смысле, который Рия позже вкладывала в это слово. Они никогда не старались сделать друг другу что-то приятное или утешить. У них не было общих тайн, за исключением игры, но игра ведь не была тайной, потому что они принимали в нее и других детей. Хотя Томами всегда были только они сами. Может, это и было их общей тайной, это объединяло их в ежедневных совместных трудах: природа бытия Томом и связанная с этим опасность.

Юни, кажется, никогда не подчинялась отцу и матери и вообще от них не зависела, как зависят от родителей другие дети. Рию поражало, как Юни управляет собственной жизнью, как беспечно властвует в семье. Юни поражало и даже оскорбляло, когда Рия говорила, что ей велели быть дома к определенному часу, или сделать какие-то дела по хозяйству, или переодеться. Юни, похоже, все решения принимала самостоятельно. В пятнадцать лет она перестала ходить в школу и устроилась работать на перчаточную фабрику. Рия вполне могла себе представить, как Юни приходит домой и ставит родителей в известность о своем поступке. Впрочем, даже не так – упоминает об этом между делом, уже начав возвращаться домой позже. На заработки Юни купила себе велосипед. Еще купила радиоприемник и слушала его у себя в комнате допоздна. Может, до родителей доносились выстрелы или рев автомобилей, газующих на улице. Может быть, дочь пересказывала им услышанное – новости о преступлениях, несчастных случаях, лавинах. Рия думала, что, скорее всего, родители не обращали особого внимания на рассказы Юни. Они были занятые люди, и их жизнь была полна событий, хотя эти события и подчинялись сезонному циклу и связаны были с овощами, которые выращивались на продажу. Так родители Юни зарабатывали себе на жизнь. Овощи, клубника, ревень. Больше у них почти ни на что времени не оставалось.

Когда Юни еще не бросила учебу, Рия ездила в школу и домой на велосипеде, так что они никогда не ходили вместе, хоть им и было по дороге. Если Рия обгоняла Юни, та кричала ей вслед что-нибудь вызывающее, презрительное: «Но-о-о, кобылка!» А теперь, когда у Юни появился велосипед, Рия стала ходить в школу и домой пешком – среди старшеклассников бытовало убеждение, что любая девушка старше девятого класса смотрится на велосипеде нелепо и неуклюже. Но Юни слезала с велосипеда и вела его, шагая рядом с Рией, словно делала ей одолжение.

Это вовсе не было одолжением, потому что общество Юни было Рии ни к чему. Юни всегда выглядела странновато – высокая для своего возраста, с узкими, острыми плечами, самоуверенным выражением лица и длинной мощной челюстью. Из-за челюсти лицо казалось тяжелым, и голос – рокочущий, словно в горле скопилась мокрота, – казалось, ей соответствует. Когда Юни была моложе, это не имело значения – она была железно убеждена, что у нее все как надо, так что заражала этой уверенностью и окружающих. Но сейчас она вымахала до пяти футов девяти или десяти дюймов и в слаксах и бандане, большеногая, в туфлях, похожих на мужские ботинки, с зычным голосом и размашистой походкой выглядела бесцветной и мужеподобной. Из ребенка она сразу превратилась в причудливое существо. И еще, говоря с Рией, она принимала вид собственницы, что Рию раздражало. Она спрашивала, не надоело ли Рии ходить в школу и не сломался ли у нее велосипед, а то, может, у ее отца нет денег его починить. Когда Рия сделала завивку-перманент, Юни осведомилась, что у нее с волосами. Она считала, что имеет на это право, так как они с Рией живут на одной и той же окраине города и играли вместе в незапамятные времена, которые теперь казались Рии такими далекими и незначительными. Но хуже всего было, когда Юни пускалась в рассказы, которые одновременно были Рии скучны и злили ее, – про убийства, катастрофы и другие чудовищные события, о которых Юни слышала по радио. Рия злилась потому, что не могла добиться от Юни, произошло ли это все на самом деле, – впрочем, у Рии создалось впечатление, что Юни и сама не отличает вымысел от подлинных событий.

«Юни, это передавали по радио? Это был репортаж? Или это актеры разыгрывали, читая по ролям перед микрофоном? Юни! Это было по правде или это пьеса?»

Но эти вопросы ставили в тупик только саму Рию, а Юни – никогда. Юни лишь вскакивала опять на велосипед и укатывала вдаль. «До свидания, небесное создание!»

Выбранная работа, безусловно, подходила Юни. Перчаточная фабрика занимала второй и третий этажи здания на главной улице. В теплую погоду в цехах открывали окна, и до прохожих на улице доносился не только рокот швейных машинок, но и громкие остроты, ссоры и оскорбления, которыми перекидывались работницы фабрики, известные своим скверным языком. Эти женщины стояли на социальной лестнице ниже официанток и гораздо ниже магазинных продавщиц. Они работали больше, и платили им хуже, но это не прибавляло им смирения. Отнюдь. Они скатывались кучей по лестнице, толкаясь и отпуская шуточки, и вырывались на улицу. Они орали на машины, за рулем которых сидели знакомые им люди. Или незнакомые. Они сеяли вокруг себя хаос, словно таково было их законное право.

Люди со дна общества, такие как Юни, и с самой верхушки, такие как Билли Дауд, выказывали схожую беспечность, недостаток чуткости.

В последнем классе школы Рия тоже устроилась подрабатывать. Она работала в обувном магазине по субботам, во вторую половину дня. Ранней весной в магазин зашел Билли Дауд и сказал, что ему нужны резиновые сапоги – такие, какие выставлены снаружи.

Он к этому времени уже закончил университет, вернулся домой и теперь учился управлять фабрикой пианино, принадлежащей семье Дауд.

Билли снял ботинки, открыв ступни в дорогих тонких черных носках. Рия сказала, что под резиновые сапоги лучше надевать шерстяные носки, рабочие, чтобы нога в сапоге не скользила. Билли спросил, продаются ли у них такие, и сказал, что купит пару, если Рия их принесет. Потом попросил ее надеть эти носки ему на ноги.

Позже он признался ей, что это была хитрость. Ему не нужны были ни сапоги, ни носки.

Ступни у него были длинные и благоухали. Они дивно пахли мылом и чуточку – тальком. Билли откинулся в кресле, высокий и бледный, прохладный и чистый, словно сам вырезанный из мыла. Высокий точеный лоб, на висках уже залысины, волосы, поблескивающие, как мишура, сонные веки цвета слоновой кости.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал он и пригласил ее на танцы в тот же вечер, – на открытие сезона в танцзале «Павильон» в Уэлли.

После этого они стали ездить на танцы в Уэлли каждую субботу, вечером. В будни они не встречались, так как Билли надо было рано вставать и идти на фабрику перенимать управление бизнесом (от матери, которая носила прозвище Мегера), а Рии приходилось вести хозяйство для отца и братьев. Ее мать лежала в больнице в Гамильтоне.

– Вон твой ухажер, – говорили девчонки, если они, например, играли у школы в волейбол, а Билли в это время ехал мимо на машине или если он попадался им навстречу на улице.

И у Рии по-настоящему подскакивало сердце – при виде Билли, его блестящих волос на непокрытой голове, его рук, небрежно, но, конечно же, уверенно лежащих на руле машины. Но сердце у Рии билось еще и оттого, что ее внезапно выделили из прочих, так неожиданно выбрали, наделив особым блеском, свойственным то ли победителю, то ли призу, раскрыли ее доселе скрытую ценность. Женщины постарше – даже совсем незнакомые – улыбались ей на улице, а другие, помоложе, с обручальными кольцами на пальцах, заговаривали с ней и называли по имени. По утрам она просыпалась с ощущением, что ей вручили великий дар, но за ночь он потерялся где-то в закоулках ее головы, и она не сразу вспоминала, что это.