Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 50)

Хорошо, что сегодня Рия не поехала навещать мать. Если бы та выведала у Рии, что случилось, – Рия не могла исключить такой возможности, – мать могла бы решить, что Уэйн заслуживает наказания. Она могла бы позвонить его отцу, священнику. Ее возмутило бы, что он сказал «трахнуть», – гораздо сильнее возмутило бы, чем слово «страшная». Она бы совершенно неправильно поняла, в чем дело.

Реакция отца Рии была бы сложнее. Он винил бы Билли за то, что тот привел Рию в такое злачное место. Билли и всех его дружков. Он бы рассердился из-за слова «трахнуть», но главное – ему было бы стыдно за дочь. Он бы всю жизнь испытывал стыд из-за того, что мужчина назвал его дочь страшной.

Нельзя подпускать родителей к своим настоящим унижениям.

Рия знала, что она не страшная. Но откуда ей знать, что она на самом деле не страшная?

Она не думала про Билли и Уэйна – про то, что эта история может означать в их отношениях. Она пока вообще не очень интересовалась другими людьми. Она решила, что эту фразу Уэйн произнес своим настоящим голосом.

Рии не хотелось обратно в дом – смотреть на корзины, полные грязных яиц. Она пошла по проселочной дороге, щурясь на солнечный свет. Перебегая от одного островка тени к другому, она опускала голову. Здесь каждое дерево было непохоже на другое и каждое было вехой на пути, когда в детстве Рия спрашивала мать, как далеко та разрешает ей выйти навстречу отцу, который возвращался из города. До куста боярышника. До бука. До клена. Отец останавливал грузовик и позволял Рии ехать на подножке.

На дороге загудела машина. Кто-то знакомый. А может, просто мужчина проехал мимо. Рия решила убраться из виду и пошла наискосок через поле, где трава была дочиста общипана курами и земля вымощена их пометом до гладкости. На одном из деревьев, растущих в дальнем конце поля, братья Рии построили себе древесный дом. Это была просто площадка в ветвях, и еще они прибили к стволу бруски, чтобы легче было залезать наверх. Рия так и сделала – залезла наверх и села на площадке. Она увидела, что ее братья проделали в кроне дырки для наблюдения. Отсюда видно было дорогу, и сейчас Рия могла наблюдать, как по ней едут машины – везут детей из деревни в город, в воскресную школу при баптистской церкви, где занятия начинались рано утром. Люди в машинах Рию не видели. И Билли с Уэйном не смогли бы ее увидеть, даже если бы вдруг явились сюда объясняться, обвинять или извиняться.

Рия посмотрела в другую сторону – там блестела река и виднелась часть прежней ярмарочной площадки. Было хорошо заметно, где когда-то располагался ипподром: там, где сейчас росла высокая трава.

Рия вдруг увидела, что по дорожкам ипподрома идет человек. Это была Юни Морган, одетая в пижаму. Она шла вдоль поля в светлой – может быть, бледно-розовой – пижаме примерно в полдесятого утра. Она шла по беговой дорожке, а когда та свернула вбок, стала спускаться к заросшей прибрежной тропе. И скрылась в кустах.

Юни Морган с торчащей копной белых волос. Пижама и волосы отражали свет. Как перья ангела. Но шла Юни обычной неуклюжей и самоуверенной походкой – голова выставлена вперед, руки машут, как им вздумается. Рия понятия не имела, что делает Юни на поле. Рия ничего не знала об исчезновении Юни. Это зрелище показалось Рии одновременно странным и естественным.

Она вспомнила, как в жаркие летние дни волосы Юни казались ей похожими на снежок или на нити льда, сохранившиеся с зимы, и ей хотелось спрятать лицо в их прохладу.

Она вспомнила нагретую солнцем траву, черемшу и момент, когда превращаешься в Тома, – ощущение, что выскакиваешь вон из кожи.

Она вернулась домой и позвонила Уэйну. Она рассчитала, что он сейчас будет дома, а вся его семья – в церкви.

– Мне нужно у тебя кое-что спросить, но не по телефону, – сказала она. – Папа с мальчиками уехали в Гамильтон.

Когда Уэйн приехал, она сидела на крыльце и чистила куриные яйца.

– Я хочу знать, что ты имел в виду, – сказала она.

– Когда? – спросил он.

Рия посмотрела на него и не стала отводить взгляд. Она сидела с яйцом в одной руке и стальной мочалкой в другой. Уэйн поставил ногу на нижнюю ступеньку крыльца. Руку положил на перила. Он хотел войти в дом, уйти с палящего солнца, но Рия преграждала ему дорогу.

– Я был пьян, – сказал Уэйн. – Ты не страшная.

– Я знаю, что я не страшная.

– Я чувствую себя просто ужасно.

– Но не из-за этого.

– Я был пьян. Это была шутка.

– Ты не хочешь на ней жениться. На Люцилле.

Он привалился к перилам. Рии показалось, что его сейчас стошнит. Но он справился с собой и попытался, как обычно, поднять брови и осадить собеседника презрительной улыбкой.

– Да что ты говоришь? Неужели? Так что же ты мне посоветуешь?

– Напиши записку, – ответила Рия, как будто он спрашивал серьезно. – Сядь в машину и поезжай в Калгари.

– Вот прямо так вот.

– Если хочешь, я поеду с тобой до Торонто. Там ты меня высадишь. Я поживу в Христианской ассоциации молодых женщин, пока не найду какую-нибудь работу.

Она и правда собиралась это сделать. Она всегда клялась, что именно так и намеревалась поступить. Сейчас она чувствовала себя свободней и ее еще сильней ослепляла собственная смелость, чем вчера ночью, когда она была пьяна. Она строила планы на дальнейшую жизнь и давала советы, как будто это было проще простого. Понадобится несколько дней – может быть, даже недель, – чтобы в полной мере осознать все, что она сказала и сделала.

– Ты на карту смотрела когда-нибудь? – спросил Уэйн. – От нас до Калгари не едут через Торонто. От нас нужно ехать до Сарнии, там через границу, через Штаты в Виннипег, а оттуда в Калгари.

– Ну тогда высадишь меня в Виннипеге, это даже лучше.

– У меня только один вопрос. Ты голову в последнее время проверяла?

Но Рия не отступила и даже не улыбнулась. Она только сказала:

– Нет.

Когда Рия заметила Юни, та возвращалась домой. Юни с удивлением обнаружила, что тропа, идущая вдоль реки, вся заросла колючими плетями ежевики. Когда Юни наконец продралась сквозь заросли и оказалась у себя во дворе, руки и лоб у нее были исцарапаны и окровавлены, а в волосах запутались обрывки листьев. И еще у нее одна сторона лица была грязная – оттого, что ее прижимали к земле.

На кухне Юни обнаружила своих родителей, а кроме них, еще тетю Мюриель Мартин, начальника полиции Нормана Кумбса и Билли Дауда. Когда мать Юни позвонила тете Мюриель, отец встрепенулся и сказал, что позвонит мистеру Дауду. Он работал у Даудов в молодости и теперь вспомнил, как во всех чрезвычайных ситуациях посылали за мистером Даудом, отцом Билли.

– Он умер, – сказала мать Юни. – Вдруг еще нарвешься на нее.

Она имела в виду миссис Дауд, известную своей вспыльчивостью.

Но отец Юни все равно позвонил, и трубку взял Билли Дауд. Он еще не ложился.

Тетя Мюриель Мартин, прибыв на место, позвонила начальнику полиции. Он сказал, что приедет сразу, как только оденется и позавтракает. Он не торопился. Он не любил загадок и сбоев обычного распорядка жизни, потому что из-за них вынужден был принимать решения и в результате мог оказаться мишенью для критики или просто выставить себя в дурацком свете. Вероятно, из всех собравшихся на кухне его сильнее всех обрадовало появление невредимой Юни и ее рассказ. Все, что произошло, никак не попадало в его компетенцию. Не нужно было заводить дело или предъявлять кому-либо обвинения.

Юни сказала, что той ночью на дворе к ней подошли трое детей. По их словам, они должны были ей кое-что показать. Она спросила, что именно и почему они бегают по улице среди ночи. Но не помнит, что они ответили.

Она обнаружила, что дети увлекают ее за собой, хоть она и не давала на это согласия. Они вывели ее через брешь в заборе в углу участка и повели по тропе вдоль реки. Юни много лет не ходила этим путем, и ее приятно удивило, что тропа так хорошо расчищена.

Это были два мальчика и девочка. На вид лет девяти, десяти или, может быть, одиннадцати, и одеты они были одинаково – во что-то вроде пляжных костюмчиков из жатого ситца, с нагрудником и наплечными лямками. Вся одежда была свежая и чистая, словно только что с гладильной доски. Волосы у детей были русые, прямые и блестящие. Это были идеально чистые, вежливые и приятные в обращении дети. Но как Юни увидела, какого цвета у них волосы и из какой материи одежда? Ведь, выйдя из дому, она не взяла с собой фонарика. Вероятно, у детей с собой был какой-то источник света – так показалось Юни, хотя она и не могла сказать, какой именно.

Они прошли по тропе и вывели Юни на бывшую территорию ярмарки. И привели к себе в палатку. Но Юни, кажется, не успела увидеть ее снаружи. Она просто вдруг оказалась внутри и увидела, что палатка – белая, очень высокая и белая, и трепещет, как парус на лодке. Кроме того, палатка была залита светом – тут Юни опять не смогла сказать, откуда исходил этот свет. И еще часть этой палатки, или здания, или что оно там, кажется, была стеклянной. Да. Совершенно точно, из зеленого стекла – очень светлого оттенка зеленого цвета. Панели этого стекла были словно вставлены между парусами. Возможно, пол тоже был стеклянный – Юни помнила, что ступала ногами по чему-то прохладному и гладкому. Совсем не похоже на траву, и совершенно точно не гравий.