Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 45)

Я спросила старуху Энни, понял ли мистер Херрон то, что она ему говорила, и она ответила: «Понял сколько надо». Я спросила, рада ли она была с ним повидаться после стольких лет, и она сказала, что да. «А уж как я рада, что он дожил до нашей встречи», – добавила она. В ее голосе слышалось явное торжество – я решила, что оно объясняется ее появлением перед родней в дорогом платье и в автомобиле.

Так мы и ехали себе в «стэнли» под высокими деревьями, которые смыкались ветвями, стоя справа и слева, – такие деревья обрамляли дорогу в те дни. За много миль вдали лежало озеро – мы то видели его мельком, то ловили редкие блики от воды, которым удалось пробиться через все эти холмы и деревья. Старуха Энни спросила – неужели это то же озеро, то же самое, на котором стоит Уэлли?

Тогда вокруг попадалось множество стариков и старух с несообразными идеями в голове. Хотя я допускаю, что у Энни таких идей было больше, чем у других. Помню, она однажды рассказала мне, что у девушки в Доме трудолюбия родился ребенок из большого нарыва на животе, ростом с крысу и совсем неживой, но его положили в печку, и он разбух до нужного размера, стал хорошего цвета и задрыгал ногами. (Наверно, вы сейчас думаете: стоит только попросить старуху рассказать что-нибудь из прошлого, и она наплетет с три короба.)

Я сказала Энни, что такого быть не может, – наверно, ей все это приснилось.

«Может, и так, – в кои-то веки согласилась со мной она. – Мне одно время и правда снились всякие ужасти».

Визит инопланетян

В ночь, когда пропала Юни Морган, Рия сидела в доме бутлегера по фамилии Монк, в Карстэрсе. Это был голый, узкий деревянный дом, стены запачканы до середины высоты из-за паводков. Рию привез сюда Билли Дауд. Сам Билли в это время играл в карты на одном конце большого стола, а на другом конце стола шла беседа. Рия сидела в кресле-качалке в углу у керосиновой печки, поодаль, чтобы не путаться под ногами.

– Ну хорошо, это был зов природы, зов природы, – говорил мужчина, который только что произнес слово «посрать».

Другой мужчина велел ему не распускать язык. Никто не взглянул на Рию, но она знала: это из-за нее.

– Он зашел за скалу, чтобы откликнуться на зов природы. И тут подумал: не мешало бы иметь что-нибудь на подтирку. И что же он увидел? Это добро валялось кругом, целыми кучами. Как раз то, что нужно! И он подобрал охапку и рассовал по карманам, думая: на следующий раз пригодится. И забыл про это. Вернулся в лагерь.

– Он был в армии? – спросил человек, которого Рия знала, – зимой он сгребал снег с тротуаров перед школой.

– Это еще с чего? Я такого не говорил!

– Ты сказал «лагерь». Ну значит, армейский лагерь, – сказал уборщик снега. Его звали Динт Мейсон.

– Я ничего не говорил про армейский лагерь. Я говорил про лагерь лесорубов. Там, на севере, в Квебеке. С какой стати там должен быть армейский лагерь?

– Я думал, ты говорил про армейский лагерь.

– И вот кто-то увидел, что у него. Что это у тебя? А он такой, «я не знаю». Где ты это взял? Да так, оно кругом валялось. Ну и как по-твоему, что это? Откуда мне знать.

– Похоже, это был асбест, – сказал другой человек, которого Рия знала в лицо.

Он раньше был учителем, а теперь торговал кастрюлями и сковородками, в которых можно готовить без воды. У него был диабет – по слухам, такой сильный, что на конце члена у него всегда торчал кристаллик сахару.

– Асбест, – недовольно подтвердил рассказчик. – И там тут же открыли самую большую асбестовую шахту в мире. И кое-кто сколотил на этом состояние!

Опять заговорил Динт Мейсон:

– Может, кто и сколотил, да только не тот, кто его нашел! Бьюсь об заклад, он ничего не получил. Так всегда бывает. Кто находит, тому ничего не достается.

– Достается иногда, – не согласился рассказчик.

– Никогда, – сказал Динт.

– Некоторые люди, кто нашел золото, разбогатели, – настаивал рассказчик. – Много кто! Нашли золото и стали миллионерами. Миллиардерами. Сэр Гарри Оукс, например. Он его нашел. И стал миллионером!

– Покойником он стал, – сказал вдруг еще один мужчина, который до сих пор не принимал участия в разговоре.

Динт Мейсон принялся хохотать, и еще несколько человек расхохотались, а продавец кастрюль спросил:

– Миллионеры, миллиардеры… Что идет после миллиардеров?

– Покойником он стал, вот что хорошего ему из этого вышло! – прокричал Динт Мейсон, срываясь на визг от смеха.

Рассказчик со всей силы треснул обеими ладонями по столу, и стол затрясся.

– Я не говорю, что он не умер! Я не говорю, что он не стал покойником! Но мы сейчас говорим не о том, что он умер! Я сказал, что он нашел золото, и от этого ему вышло хорошее, и он разбогател и стал миллионером!

Все похватали свои бутылки и стаканы, чтобы те не опрокинулись. Даже картежники перестали хохотать. Билли сидел к Рии спиной. Широкие плечи обтягивала сверкающая белая рубашка. С другой стороны стола стоял Уэйн, приятель Билли, и наблюдал за игрой. Уэйн был сыном священника Объединенной церкви из Бонди, деревни недалеко от Карстэрса. Он учился в университете вместе с Билли и собирался стать журналистом. Он уже успел поработать в газете в Калгари. Когда говорили про асбест, Уэйн поднял голову и поймал взгляд Рии, и с тех пор наблюдал за ней, упорно, едва заметно улыбаясь плотно сжатыми губами. Уэйн не впервые встречался глазами с Рией, но обычно не улыбался. Он взглядывал на нее и отводил глаза – иногда это случалось, когда Билли что-нибудь говорил.

Мистер Монк с трудом поднялся на ноги. Он был калекой – не то от болезни, не то от несчастного случая – и ходил, согнувшись в поясе почти под прямым углом и опираясь на палку. Сидя он выглядел почти нормально. Стоя – он склонялся над столом, оказываясь в эпицентре смеха.

Недавний рассказчик встал одновременно с Монком и – может быть, непреднамеренно – сбил свой стакан на пол. Стакан разбился, и мужчины заорали:

– Плати! Плати!

– В следующий раз заплатишь, – сказал мистер Монк и этим всех утихомирил. У Монка был звучный, добродушный голос – не верилось, что он принадлежал такому изувеченному, скрюченному человеку.

– В этой комнате больше жоп, чем мозгов! – крикнул обиженный рассказчик и протопал по стеклу, раскидывая осколки ногами.

Он пробежал мимо кресла, в котором сидела Рия, и выскочил на улицу через заднюю дверь. Он сжимал и разжимал кулаки, и глаза его были полны слез.

Пришла миссис Монк со щеткой.

Рия, как правило, вообще не заходила в этот дом. Она и Люцилла, девушка Уэйна, всегда оставались на улице – в машине Уэйна или в машине Билли. Билли и Уэйн уходили в дом, обещая вернуться через полчаса – только пропустят по стаканчику. (Это обещание не стоило принимать всерьез.) Но однажды, в начале августа, Люцилла заболела и осталась дома. Билли с Рией отправились на танцы в Уэлли одни и после танцев не стали искать местечка, чтобы поставить машину, а прямо поехали в Карстэрс к Монку. Дом Монка был на окраине города. Билли и Рия тоже жили в Карстэрсе: Билли в самом городе, а Рия на ферме, где разводили кур, совсем недалеко от этого ряда домов вдоль реки – только мост перейти.

Увидев машину Уэйна у дома Монка, Билли приветственно завопил, будто встретив самого Уэйна:

– О-хо-хо-хо-хо! Вот он, Уэйн! Опередил нас, боец-молодец!

Потом сжал Рии плечо и приказал:

– Идем внутрь. Ты тоже.

Миссис Монк впустила их через заднюю дверь, и Билли сказал:

– Видите, я привел вашу соседку.

Миссис Монк посмотрела на Рию так, словно та – камень на дороге. У Билли Дауда были странные представления о людях. Всех бедняков (то есть бедняков в его понимании) он скопом записывал в одну группу, которую еще иногда называл «рабочий класс». (Рия знала это выражение только из книг.) Рию он определил в один класс с Монками, потому что она жила на ферме на склоне холма. Билли не понимал, что семья Рии ни в коем случае не считала жителей этих домов своими соседями и что ее отец никогда в жизни не стал бы выпивать в доме у Монка.

Рия иногда встречала миссис Монк на пути в город, но та ни разу не заговорила с Рией. Миссис Монк укладывала темные седеющие волосы в узел на макушке и не пользовалась косметикой. Она сохранила фигуру, что удавалось немногим женщинам Карстэрса. Одевалась она просто и аккуратно – не по молодежной моде, но и не так, как, в представлении Рии, одевались домохозяйки. Сейчас на миссис Монк была клетчатая юбка и желтая блузка с короткими рукавами. Выражение лица у нее никогда не менялось – лицо было не враждебным, но серьезным и сосредоточенным, словно от привычного груза разочарований и забот.

Она провела Билли и Рию в эту комнату в недрах дома. Мужчины, сидевшие за столом, не подняли голов и вообще не замечали Билли, пока он не выдвинул себе стул. Возможно, здесь было какое-то правило на этот счет. На Рию никто не обращал внимания. Миссис Монк сняла что-то с кресла-качалки и жестом пригласила Рию сесть.

– Принести тебе кока-колу? – спросила она.

Когда Рия села, жесткая нижняя юбка, которую она надела на танцы под платье цвета лайма, затрещала, как солома. Рия виновато хихикнула, но миссис Монк уже пошла прочь. Единственный, кто обратил внимание на шум, был Уэйн – он как раз вошел в комнату из прихожей. Он поднял черные брови – одновременно по-дружески и обличительно. Рия никак не могла понять, нравится она Уэйну или нет. Даже танцуя с ней (один раз за вечер он и Билли в обязательном порядке обменивались партнершами), он держал ее так, словно она была свертком, к которому он не имеет почти никакого отношения. В его танце не было жизни.