Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 44)

А людей вокруг было предостаточно. В тени деревьев стояли две двуколки – кто-то приехал в гости; стреноженные лошади тут же рядом щипали траву. К тому времени, как наш «стэнли» остановился у боковой веранды, поодаль уже выстроилось несколько человек поглазеть на него. Вплотную они не подходили – даже дети не осмеливались подбежать поближе, как сделали бы на их месте городские. Они только стояли все в ряд, вроде как поджав губы.

Старуха Энни упорно смотрела в другую сторону.

Она велела мне вылезать. Вылезай, сказала она, да спроси их, живет ли тут мистер Джордж Херрон и жив ли он еще или уже умер.

Я так и спросила. И один из мужчин ответил, что да, есть такой. «Это мой отец».

«Ну так я вам кое-кого привезла, – сказала я им. – Я привезла миссис Энни Херрон».

Да неужели, сказал этот мужчина.

(Здесь я вынуждена была прерваться – из-за нескольких припадков со слабостью и потерей сознания. Меня заставили поехать в больницу. Сделали кучу анализов – только бы деньги налогоплательщиков разбазаривать. Вернувшись, я перечитала начало письма и изумилась тому, сколько наболтала, и все не по делу, но мне лень переписывать. Я же еще даже не дошла до Триса Херрона, который, собственно, Вас и интересует. Но наберитесь терпения, я уже почти у цели.)

Появление старухи Энни совершенно поразило всех этих людей – во всяком случае, я так поняла. Они не знали, где она была все это время, чем занималась и жива ли вообще. Но не думайте, что они бросились вперед и радостно ее приветствовали. К нам подошел только один молодой человек, держась весьма учтиво, и помог сначала ей, а потом мне вылезти из автомобиля. Он сказал мне, что Энни – невестка его деда. Очень жаль, что мы не приехали хотя бы на несколько месяцев раньше, сказал он, потому что его дед чувствовал себя неплохо и был в здравом рассудке – даже написал заметку для местной газеты о жизни первопоселенцев, – но потом заболел. Он оправился, но уже никогда не будет прежним. Он утратил дар речи – разве что одно-два слова выдавит из себя время от времени.

Этот юноша с учтивыми манерами и был Трис Херрон.

Вероятно, мы прибыли, когда семья только закончила обедать. Хозяйка дома вышла и попросила его, то есть Триса Херрона, осведомиться у нас, обедали ли мы. Как будто мы не понимали по-английски. Все они очень робели – женщины с гладко прилизанными, словно приклеенными к черепу волосами, мужчины в темно-синих воскресных костюмах и дети, у которых от смущения заплетался язык. Надеюсь, вы не сочтете, что я над ними насмехаюсь, – я просто не могу понять, хоть убей, какой смысл в этой застенчивости.

Нас провели в столовую, в которой пахло нежилью, – видно, семья обычно ела где-то в другом месте, – и подали обильнейшее угощение, из которого я помню соленую редиску, салат-латук, жареную курицу и клубнику со сливками. Тарелки были из горки, а не повседневные. Старый добрый узор «Индийское дерево». У этих людей все было комплектами. Мягкий гарнитур в гостиной, ореховый гарнитур в столовой. Людям нужно время, чтобы привыкнуть к достатку, подумала я.

Старухе Энни очень нравилось, что вокруг нее суетятся. Она много ела и обглодала все куриные кости, не оставив ни клочка мяса. Дети прятались за дверью и подглядывали за нами, а женщины переговаривались вполголоса на кухне, явно в ужасе. Учтивый юноша Трис Херрон счел нужным сесть с нами за стол и, пока мы ели, выпить чашку чаю. Он охотно рассказывал о себе и поведал мне, что он студент, изучает богословие в колледже Джона Нокса в Торонто. Он сказал, что в Торонто ему нравится. Он, похоже, старался доказать мне, что студенты-богословы вовсе не засушенные мумии и не чужды земных радостей, как я, может быть, полагала. Он катался на санках в Хай-парке, ездил на пикники на пляж Хэнлэн-Пойнт на острове и даже видел жирафа в ривердейлском зоопарке. Пока он говорил, дети чуточку осмелели и стали просачиваться в комнату. Я задавала им обычные дурацкие вопросы… Сколько тебе лет, по какой книге ты учишься в школе, нравится ли тебе учитель? Трис Херрон заставлял детей отвечать или сам отвечал за них и говорил, которые из детей его родные братья и сестры, а которые – двоюродные.

– Ну так что, вы тут, наверно, очень любите друг друга? – спросила старуха Энни, и дети ответили растерянными взглядами.

В комнату зашла хозяйка дома и снова обратилась ко мне через студента-богослова. Она сообщила ему, что дедушка уже проснулся и теперь сидит на передней веранде. Потом она поглядела на детей и спросила: «Чего это ты их сюда напустил?»

Мы в сопровождении целой свиты вышли на переднюю веранду, где стояли два стула с прямыми спинками и на одном из них сидел старик. У него была прекрасная окладистая белая борода, длиной до нижнего края жилета. Нами старик не заинтересовался. У него было длинное, бледное, покорное старое лицо.

«Ну вот, Джордж», – сказала старуха Энни, словно этого и ждала. Она села на второй стул и велела одной из девочек: «Ну-ка принеси мне подушку. Принеси тонкую такую подушку и подложи мне под спину».

Вторую половину дня я катала желающих в «стэнли». Я уже поняла, как надо обращаться с этими людьми, и потому не стала спрашивать, кто хочет покататься или кто интересуется автомобилями. Я просто вышла, похлопала «стэнли» там и сям, будто коня, и заглянула в котел. Сзади подошел студент-богослов и прочитал девиз, написанный на борту: «Быстрый мотор для джентльмена». Он спросил, принадлежит ли автомобиль моему отцу.

Я сказала, что автомобиль принадлежит мне. Потом объяснила, как нагревается вода в котле и какое давление пара он может выдержать. Этим всегда все интересовались – не взорвется ли котел. Дети тем временем подобрались поближе, и я вдруг сказала, что в котле почти нет воды. И спросила, где бы мне тут достать воды.

Поднялась ужасная суматоха! Дети бегали с ведрами и спорили, кто будет качать воду насосом. Я пошла и попросила у мужчин, сидящих на веранде, разрешения взять воды, если они не возражают, а когда они разрешили, поблагодарила их. Когда котел был наполнен, я, разумеется, спросила, хотят ли они посмотреть, как я развожу пары, и один представитель ответил за всех, что это, пожалуй, будет неплохо. Пока я разводила пары, все терпеливо ждали. Мужчины сосредоточенно смотрели на котел. Конечно, они не первый раз в жизни видели автомобиль, но вот паровой автомобиль – пожалуй, впервые.

Сначала я, как подобало, предложила прокатиться мужчинам. Они скептически наблюдали, как я кручу ручки и дергаю рычаги. Чтобы тронуться с места, мне нужно было нажать и дернуть тринадцать разных штучек! Мы покатили по аллее, делая сначала пять миль в час, потом десять. Я видела: самолюбие мужчин несколько страдает оттого, что их везет женщина, но желание новых впечатлений пересиливает. Потом я загрузила в машину детей – их подсаживал студент-богослов, наставляя, чтобы сидели смирно, держались крепко, не боялись и не вывалились по дороге. Я уже знала, где на дороге колеи и корни, и потому на этот раз ехала чуть быстрее, и дети не могли удержаться от испуганных и восторженных воплей.

Я до сих пор кое о чем умалчивала в своем рассказе, но теперь уже не могу удержать это в себе – из-за мартини, которое сейчас пью. Это мое ежедневное послеобеденное удовольствие. В то время я переживала страдания, о которых еще не упомянула в этом письме, ибо страдания мои были из-за любви. Но в день, когда мы со старухой Энни отправились в путешествие, я решила наслаждаться жизнью как могу. Мне казалось, что иное было бы обидно для «стэнли». Я следовала этому правилу всю жизнь и каждый раз находила его полезным – получать от происходящего столько удовольствия, сколько можешь, даже если ты в это время не особенно счастлива.

Я велела одному из мальчишек сбегать на переднюю веранду и спросить, не желает ли дедушка прокатиться. Но мальчик вернулся со словами: «Они оба уснули».

Мне нужно было наполнить котел на дорогу домой, и пока туда заливали воду, подошел Трис Херрон и встал очень близко.

«Благодаря вам нам всем запомнится этот день», – сказал он.

Я была не прочь с ним пококетничать. На самом деле меня ожидала впереди долгая карьера кокетки. Это вполне естественное поведение для женщины после того, как ей разбили сердце и она из-за этого оставила всякую мысль о браке.

Я сказала, что он тут же забудет обо всех сегодняшних событиях, стоит ему вернуться к друзьям в Торонто. Он заверил меня, что нет, он никогда не забудет, и попросил разрешения мне написать. Я сказала, что запретить ему никто не может.

По дороге домой я думала об этом разговоре и о том, как смешно будет, если он в меня влюбится по-настоящему. Студент-богослов. Конечно, я тогда и предположить не могла, что он бросит богословие и займется политикой.

«Жалко, что старый мистер Херрон не смог с тобой поговорить», – сказала я старухе Энни.

«Зато я ему все сказала, что надо», – ответила она.

По правде сказать, Трис Херрон мне в самом деле написал, но, видно, и его обуяли сомнения – он вложил в письмо листовки миссионерской школы. Что-то про сбор денег в пользу миссионерских школ. Меня взяла досада, и я не ответила на письмо. (Много лет спустя я любила шутить, что могла бы выйти за Триса Херрона, если бы правильно разыграла свои карты.)