Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 42)
Я сказала: «Слушай меня. Я много чего знаю. Я старше тебя. И еще я верю в Бога, я молюсь Богу каждую ночь, и Он мне посылает то, чего я прошу. Я знаю не хуже любого проповедника, чего хочет Бог. И я точно знаю, Он не хочет, чтобы такого хорошего парня, как ты, повесили. Ты только попроси прощения. Попроси прощения, только от всей души, и Бог тебя простит. И я то же самое скажу, тоже попрошу прощения, потому что, когда я увидела его мертвым, я не пожелала, ни на единый миг не пожелала, чтобы он ожил. Я скажу: „Господи, прости меня“, и ты скажи то же самое. Стань на колени».
Но он меня не послушался. Даже не двинулся со стула. Я сказала, ну ладно. Я придумала кое-что другое. Сейчас я принесу Библию. Ты же веришь в Библию? Это я его спросила. Скажи «да». Кивни.
Я не видела, кивнул он или нет, но сказала: «Ну вот. Видишь, ты кивнул. Теперь вот что. Я сделаю, как мы делали в Доме, когда хотели знать, что с нами случится или что мы должны делать. Мы открывали Библию не глядя, тыкали в страницу пальцем, а потом читали тот стих, в который попали. И там были все ответы на наш вопрос. А чтобы дело было совсем верное, нужно сказать, когда закрываешь глаза: „Господи, направь мой перст“».
Но он не шевельнулся – рука так и лежала на колене, и тогда я сказала: «Ну хорошо. Хорошо, я сама за тебя все сделаю». И я все сделала и прочитала ему то место, где остановился мой палец. Я держала Библию у огня, чтобы видеть.
Там оказалось что-то про старость и седину и «Не оставь меня, Боже»[14]. И я сказала: «Это значит, ты проживешь до старости, до тех пор, пока станешь седой, и до тех самых пор с тобой ничего не случится. Так сказано тут, в Библии».
Следующий стих оказался про то, как такой-то взял такую-то в жены и она понесла и родила ему сына.
«Здесь сказано, что у тебя будет сын, – сказала я. – Тебе нужно жить дальше, еще подрасти, жениться и родить сына».
Но следующий стих я помню так хорошо, что могу и сейчас записать его по памяти. «И не могут доказать то, в чем теперь обвиняют меня»[15].
Я сказала: «Джордж, ты слышишь? „И не могут доказать то, в чем теперь обвиняют меня“. Это значит, что тебе ничего не грозит. Тебе ничего не грозит. Теперь вставай. Вставай, иди ложись в постель и спи».
Он не мог этого сделать сам, так что я все сделала за него. Я тянула и дергала его, пока он не встал, а потом перетащила через всю комнату к кровати – не к его кровати в углу, а к большой – и посадила на нее, а потом заставила лечь. Я ворочала его туда и сюда и раздела до рубашки. У него стучали зубы, и я боялась, что это лихорадка или простуда. Я нагрела утюги, завернула их в тряпки и положила по одному с каждой стороны, прямо к коже. У нас в доме не было ни виски, ни бренди, только мятный чай. Я добавила туда сахару и заставила его выпить с ложки. Я своими руками растерла ему ступни, потом руки и ноги, намочила в горячей воде тряпки, отжала их и положила ему на живот и сердце. Все это время я говорила с ним уже другим голосом, мягче, и уговаривала его заснуть, чтобы, когда проснется, у него в голове прояснилось и все ужасы ушли прочь.
На него упал сук. Ты же сам мне сказал. Я прямо вижу, как он падает. Несется вниз так быстро, что сливается в одну полосу, и маленькие веточки, и треск, и все так быстро – едва ли не быстрей ружейного выстрела, и ты спрашиваешь: «Что такое?» – а сук ударяет его прямо по голове, и вот он мертвый.
Когда он уснул, я легла на кровать рядом с ним. Я сняла платье и посмотрела на черно-синие следы у себя на руках. Потом задрала юбку, чтобы посмотреть, не сошли ли еще другие синяки, высоко на бедрах. Еще не сошли. Тыльная сторона ладони у меня тоже была вся черная в том месте, где я закусывала ее зубами.
После того как я легла, ничего плохого не случилось. Я не спала всю ночь, прислушивалась к его дыханию и трогала его, проверяя, теплый ли. Как только забрезжило утро, я встала и развела огонь. Заслышав меня, он проснулся, и ему уже было лучше.
Он не забыл, что случилось, но говорил об этом так, словно все хорошо. Он сказал, что нам надо помолиться и почитать что-нибудь из Библии. Он открыл дверь – за ней намело большой сугроб, но небо вроде бы прояснело. Это был последний снегопад той зимы.
Мы вышли на улицу и сказали «Отче наш». Потом он спросил, где Библия. Почему она не на полке? Когда я принесла ее от очага, он спросил, как она там оказалась. Я не стала ему ни о чем напоминать. Он не знал, что читать, и я выбрала псалом 130, который нам давали учить в Доме. «Господи, не возвысилось сердце мое, и не превознеслись очи мои… я не смиренномудрствовал, но возвысил душу мою, как отнятое от груди дитя на мать свою…» Он прочитал псалом. Потом сказал, что разгребет тропинку в снегу и пойдет скажет Трисам. Я сказала, что сготовлю ему поесть. Он пошел грести снег, и я ждала, что он устанет и придет поесть, но он не пришел. Он греб и греб, разгреб длинную тропу и скрылся из виду и не вернулся. Вернулся, только когда стемнело, и сказал, что уже поел. Я спросила, сказал ли он Трисам про дерево. И тут он первый раз поглядел на меня нехорошо. Точно таким же нехорошим взглядом, бывало, смотрел на меня его брат. Я больше ни слова ему не сказала про то, что случилось, и даже не намекала на это. И он мне ни слова не сказал – но мне снилось по ночам, что он приходит и говорит мне всякое. Но я всегда точно знала, где сны, а где явь, и наяву дело ограничивалось нехорошими взглядами.
Пришла миссис Трис и стала уговаривать меня жить у них, так же как Джордж у них живет. Она сказала, что я могу и есть, и спать там – у них достаточно кроватей. Но я не пошла. Они думали, я не иду от горя, но на самом деле я не пошла, чтобы кто-нибудь не увидел моих синяков, и еще они стали бы ждать, что я буду плакать. Я сказала, что мне не страшно одной.
Почти каждую ночь мне снилось, что кто-нибудь из них гоняется за мной с топором. Либо он, либо Джордж, один из двух. А иногда не с топором, а с большим камнем, занесенным обеими руками, – кто-нибудь из них поджидал меня за дверью с этим камнем. Сны посылаются нам в предостережение.
Я не осталась в доме, где он мог меня найти, и когда перестала спать в доме и начала спать под открытым небом, сон стал приходить реже. Очень скоро установилась теплая погода и появились мухи и комары, но они меня не беспокоили. Я видела их укусы, но не чувствовала – это был еще один знак, что снаружи я защищена. Я пряталась, когда слышала, что кто-нибудь идет. Я ела ягоды, и синие, и красные, и Господь хранил меня от ядовитых.
Через некоторое время я начала видеть другой сон. Мне снилось, что Джордж пришел и говорит со мной и глядит на меня все тем же нехорошим взглядом, но притворяется добрым. Он все время приходил ко мне в сны и все время меня обманывал. Уже начинало холодать, и я не хотела возвращаться в хижину, но по утрам выпадала сильная холодная роса, и если я спала в траве, то просыпалась вся мокрая. Я пошла и открыла Библию, чтобы получить совет.
И тут Бог меня наказал за жульничество. Библия говорила мне что-то непонятное, и я совсем не знала, что мне делать. Это потому, что в ту ночь, когда я искала стих для Джорджа, я сжульничала. Я прочитала не точно там, куда уперся мой палец, а быстро посмотрела в разных местах на странице и нашла другой стих, который больше подходил. Раньше я иногда тоже так делала – в Доме, когда мы искали ответ на свои вопросы, и я всегда находила хорошие ответы, и никто меня ни разу не поймал и даже не заподозрил. Даже ты, Сэди.
И вот теперь Бог меня наказал, и я не могла ничего найти, как ни смотрела. Но что-то надоумило меня прийти сюда, и я пришла. Это я как-то слышала разговор про то, как тут тепло и как бродяги хотят, чтобы их сюда посадили, и я решила, что тоже хочу, и мне будто кто-то подсказал наговорить на себя. Я рассказала им ту самую ложь, которую Джордж так часто повторял в моих снах: он хотел заставить меня поверить, что это я сделала, а не он. Главное, пока я тут, Джордж до меня не доберется. Если они решат, что я сумасшедшая, я-то буду знать правду и буду в безопасности. Только мне бы хотелось, чтобы ты приехала меня навестить.
И еще мне очень хотелось бы, чтобы эти крики прекратились.
Когда я закончу писать это письмо, то спрячу его в занавес, который сшила для оперного тиятра. А снаружи на письме напишу: «К нашедшему просьба отправить». Это будет надежней, чем отдавать острожному начальству, как те два письма, которые я им уже отдала и которые они так и не отправили.
IV
Да, я та самая мисс Маллен, которую помнит сестра Триса Херрона, – я приезжала к ним на ферму, и очень мило с ее стороны назвать меня хорошенькой молодой дамой в шляпке с вуалью. То была моя автомобильная вуаль. Старуха, которую она упоминает, – невестка деда мистера Херрона, если я ничего не путаю. Но раз уж Вы пишете биографию, то наверняка разберетесь, кто кому кем приходится. Я сама никогда не голосовала за Триса Херрона – я сторонница консервативной партии, но он был заметным политиком, и к тому же я согласна с Вами – публикация его биографии привлечет внимание к нашим местам, которые, к сожалению, слывут «чудовищно скучными».