Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 41)
Следует признать, что жизнь в этих местах в самом деле тяжела для слабого пола. Недавно к нам поступила еще одна женщина не в своем уме, и ее положение гораздо более жалостно, так как является следствием изнасилования. Двое насильников были арестованы и, надо сказать, содержатся всего лишь через стену от своей жертвы, в мужском отделении. По временам эта несчастная принимается вопить и вопит иногда часами, так что острог теперь стал значительно менее приятным убежищем. Не могу сказать, убедит ли это нашу убийцу-самозванку признаться во лжи и уйти от нас. Она хорошо шьет и сможет найти работу швеи, если пожелает.
Мне весьма прискорбно было услышать о Вашей хвори и неудобстве Вашего жилья. Наш город уже так обустроился, что мы забываем про трудности, испытываемые поселенцами в глуши. Люди вроде Вас, добровольно переносящие эти трудности, заслуживают всяческого восхищения. Но да будет мне позволено сказать, что человек, здоровье которого пошатнулось, недолго протянет в Вашем положении. Я уверен, что, если Вы пожелаете дольше служить своей Церкви, перебравшись в более удобное место, Церковь не сочтет это за дезертирство.
Прилагаю письмо, написанное нашей подопечной в адрес некой Сэди Джонстон, живущей на Кинг-стрит в Торонто. Мы перехватили его, желая узнать больше о состоянии души узницы, но затем вновь запечатали и отправили по указанному адресу. Однако оно вернулось с пометкой «Адресат неизвестен». Мы не поставили в известность ту, что написала письмо, так как надеемся, что она напишет еще раз, более полно, и откроет нам некие сведения, которые помогут понять, сознательно ли она лжет.
Сэди, мне тут хорошо и покойно и не на что пожаловаться ни в смысле еды, ни в смысле одеял. Острог – хорошее каменное здание, немножко похожее на наш Дом. Если у тебя выйдет приехать и навестить меня, я буду очень рада. Я часто разговариваю с тобой у себя в голове, но не хочу это все писать, потому что боюсь соглядатаев. Я тут занимаюсь шитьем – тутошнее белье было нивпорядке, когда я только пришла, но теперь оно впорядке. И еще я шью занавеси для оперного тиятра, это заказ снаружи. Надеюсь с тобой повидаться. Если поедешь на дилижансе, он проезжает прямо рядом с нами. Может быть, ты не захочешь приехать зимой, а весной захочешь приехать.
Не получив ответа на свое последнее письмо, выражаю надежду, что Вы в добром здравии и, быть может, все еще принимаете участие в судьбе Энни Херрон. Она по-прежнему у нас и занята разнообразным шитьем – я достаю ей заказы с воли. Она больше не заводит разговоров ни о том, что она в тягости, ни о повешении, ни о своей истории. Она еще раз написала Сэди Джонстон, но очень кратко; я прилагаю ее письмо к своему. Не знаете ли Вы, случайно, кто такая может быть эта Сэди Джонстон?
Сэди, я так и не получила от тебя ответа. Я думаю, они перехватили мое письмо. Сегодня первое апреля 1853 года. Но мне не весело, как когда-то было нам, когда мы друг над другом шутили в этот день. Пожалуйста, приезжай меня повидать, если можешь. Я в остроге в Уэлли, но здорова и в безопасности.
Возвращаю Ваше письмо, адресованное мистеру Макбейну, – он умер здесь, на постоялом дворе, 25 февраля. От него остались кое-какие книги, никому не нужные.
III
Я вдруг увидела, что Джордж тащит его по снегу я думала это он бревно тащит. Я не знала, что это он. Джордж сказал, это он. Он сказал, сук упал с дерева и ударил его. Он не сказал убило, а сказал ударило. Я смотрела на него и все ждала что он заговорит. У него был рот приоткрыт и туда набился снег. И глаза тоже были немного приоткрыты. Нам нужно было в дом, потому что метель началась как не знаю что. Мы потащили его, я за одну ногу, он за другую. Я тащила, а сама себя уговаривала, что это все-таки бревно. В доме у меня был разведен огонь в очаге и снег на нем начал таять. Кровь растаяла и немножко потекла возле уха. Я не знала что делать, и боялась к нему подходить. Мне казалось, что он за мной следит глазами.
Джордж сидел у огня, прямо в своей большой тяжелой шубе и сапогах. Он сидел отвернувшись. Я сидела у стола, он у нас был сколочен из горбыля. Я сказала – откуда ты знаешь, что он мертвый? А Джордж ответил, ну потрогай его, если не веришь. Но я не хотела. Снаружи бушевала ужасная буря, ветер шумел в вершинах и рвал крышу с дома. Я сказала «Отче наш, иже еси на небесех» и так набралась храбрости. И повторяла это при каждом движении. Я сказала: «Мне надо его обмыть, помоги». И принесла ведро со снегом который я раньше поставила таять. Я начала с ног, пришлось стаскивать сапоги, это было нелегко. Джордж даже не повернулся ко мне, вообще не обратил внимания что я делаю, и не стал мне помогать, хотя я просила. Я не стала с него снимать ни штаны, ни шубу, просто не справилась бы. Но я обмыла ему руки и запястья. Я касалась его только тряпкой, никогда – руками. Под головой у него где накапал снег была кровь и мокро. Я хотела его перевернуть и помыть. Но не смогла. Тогда я пошла и потянула Джорджа за рукав. И сказала: «Помоги мне». А он сказал: «Что?» Я сказала, что надо его перевернуть. И он встал и пошел мне помогать, и мы его перевернули и теперь он лежал лицом вниз. И тогда я увидела. Увидела разруб от топора. Мы не сказали ни слова. Я смыла это все, кровь и что там еще. И велела Джорджу пойти принести мне простыню из сундука. У меня там была хорошая простыня, которую я не стелила на кровать. Я решила, что не стоит снимать с него одежду, хотя она и была хорошая, крепкая. Пришлось бы резать там, где кровь присохла, а тогда от одежды остались бы одни тряпки. Я отрезала маленький локон волос – вспомнила, как тогда в Доме это сделали, когда Лайла умерла. Потом я заставила Джорджа помочь мне перекатить его на простыню и стала его зашивать в нее. Пока я шила я сказала Джорджу пойти на подветренную сторону дома, где поленница – может там будет затишье и можно выкопать могилу. Раскидать поленницу – может под ней земля мягче.
Когда я шила, мне пришлось скрючиться в три погибели, так что я почти что лежала на полу рядом с ним. Сначала я зашила голову, только первым делом прикрыла ее простыней, чтобы не смотреть ему в глаза и рот. Джордж вышел и я слышала сквозь бурю, как он делает что я ему велела – он расшвыривал поленницу, и поленья иногда ударялись о стену дома. Я продолжала шить, и каждый раз когда еще часть его тела скрывалась из виду я говорила – даже вслух говорила: «Вот так, вот так». Голову я завернула аккуратно, а на ноги длины не хватило и я пришила туда свою нижнюю юбку с ришелье которую сделала в Доме, когда училась вышивать ришелье, и так я его всего закрыла.
Потом я вышла помочь Джорджу. Он убрал все поленья и уже копал. Я правильно подумала, земля в этом месте была мягкая. Штыковую лопату взял Джордж так что я сходила за совковой лопатой, и мы стали работать в четыре руки. Он откалывал и разбивал комья земли, а я выгребала.
Потом мы вытащили его. Теперь мы не могли тащить каждый за свою ногу так что Джордж взялся за голову а я за щиколотки где была нижняя юбка, и мы закатили его в могилу и принялись засыпать ее. Джордж забрал себе совковую лопату, а у меня никак не получалось набрать земли на штыковую, так что я стала грести землю руками и толкать ее в яму ногами как попало. Когда мы запихали всю землю обратно в яму, Джордж кое-как прихлопал ее сверху совковой лопатой. Потом мы на ощупь нашли в снегу все поленья и сложили поленницу обратно, как будто ее никто не трогал. Кажется, ни у кого из нас не было ни шапок ни варежек, но мы согрелись от работы.
Мы захватили с собой в дом поленьев для очага и заложили дверь изнутри засовом. Я вытерла пол и сказала Джорджу снять сапоги. Потом сказала снять шубу. Он послушался. И сел у огня. Я заварила что-то вроде чая из кошачьей мяты как научила меня миссис Трис и положила туда кусочек сахару. Но Джордж не стал пить. Я сказала, что горячо. И поставила остыть, но после Джордж тоже не захотел. И тогда я начала с ним разговаривать.
Это у тебя вышло нечаянно.
Ты был вне себя от гнева и не соображал, что делаешь.
Я видела, как он с тобой обращался. Сбивал с ног даже за мелочь какую-нибудь, а ты только вставал опять на ноги, не говоря ни слова. Он и со мной так же поступал.
Если бы ты этого не сделал с ним, однажды он бы это же самое сделал с тобой.
Послушай меня, Джордж. Послушай меня.
Если ты признаешься – как ты думаешь, что будет? Тебя повесят. Ты будешь мертвый и от тебя не будет никому никакого толку. Что станет с твоей землей? Скорее всего, она опять отойдет короне, и ее отдадут кому-нибудь еще, и весь твой труд достанется этому человеку.
А мне чего делать? Чего я тут буду делать одна, если тебя заберут?
Я достала овсяные лепешки, холодные, и подогрела их. Одну я положила ему на колено. Он взял ее, откусил и прожевал, но не мог проглотить и выплюнул в огонь.