Элис Кова – Дуэт с герцогом сирен (страница 78)
Пещеру наполняют новые голоса. Десятки певцов выводят слаженную мелодию, резкими словами задавая ритм, которому я не в силах противиться. Веки начинают тяжелеть. Песня как будто обволакивает меня, не давая возможности сопротивляться.
Внутрь вплывают несколько мужчин и женщин, каждый из которых несет в руках деревянный посох, увенчанный с одного конца серебряным шаром из щупалец. Они тут же принимаются раскачиваться в такт песне, одновременно размахивая посохами, а их одежда – полоски разноцветной ткани всех мыслимых расцветок – развевается вокруг, будто вымпелы, подхваченные потоками воды. Вслед за ними в пещере появляются еще сирены, вынужденные почти вплотную жаться друг к другу.
Меня ошеломляет это зрелище. Всего миг, и огромная, переполненная звуками пещера почти трещит по швам от втиснувшейся внутрь толпы. Хотя, возможно, мне так кажется просто потому, что взгляды всех присутствующих устремлены исключительно на меня. Как раз в тот миг, как песня достигает апогея, сирены дружно поднимают руки, и создается впечатление, будто все они с мольбой тянутся ко мне.
–
Внезапно в самый кульминационный момент песня смолкает, и в комнате воцаряется тишина.
Мужчина, рисовавший музыку на пьедестале, теперь зависает надо мной. Вокруг него в воде колышется серебристая ткань, в несколько слоев обернутая вокруг плеч.
– Сегодня день летнего солнцестояния, – начинает он, обращаясь к присутствующим. – Минуло пять лет, и мы должны принести подношение лорду Крокану, как он сам того потребовал. Кто привел к нам это подношение?
– Я. – Над толпой поднимается светловолосый мужчина.
Стоит взглянуть на него, и все остальное будто исчезает, а в глубине сознания начинает звучать медленная, нежная мелодия. Ее исполняет один певец, и предназначена она лишь для меня…
И для него.
– Герцог Копья, расскажите о вашем подношении.
– Виктория – женщина с достойным уважения характером, которая многим пожертвовала, чтобы здесь оказаться. Она поклялась мне жизнью и всей своей сутью, что усмирит ярость лорда Крокана.
Во время его речи сердце так и рвется к нему, умоляя меня покинуть раковину и поплыть навстречу этому мужчине. Взять его…
– Согласно предсказанию моего отца, который общался с древним богом, – вновь заговаривает первый мужчина с каштановыми волосами, – Крокан хочет, чтобы раз в пять лет в Бездну спускалась полная жизни женщина, отмеченная руками Леллии.
В ответ на заявление мужчины пещера наполняется глухим стуком, когда присутствующие начинают колотить деревянными копьями о растущие вдоль стен корни.
– Сегодня день прощания, когда мы передадим подношению наши песни и пожелания, чтобы она донесла их до ушей лорда Крокана. Давайте даруем ей благословение, чтобы завершить помазание и подтвердить свою веру в древних богов, которым мы обязаны и жизнью, и смертью.
Мужчины уплывают, и я остаюсь в центре комнаты одна, сама себе напоминая предназначенный для разделки кусок мяса. Все сирены бросают на меня голодные, отчаянные взгляды.
Снова начинается пение – тихое гудение на заднем плане, как будто все одновременно бормочут себе под нос. В этой мелодии, похоже, нет ни слов, ни какого-то глубинного смысла. Сосредоточенно вслушиваясь в песню, ничего не замечаю вокруг и прихожу в себя, лишь когда к пьедесталу подплывает юноша, на вид не старше семнадцати лет. Он склоняет голову и складывает руки на груди в молитвенном жесте, а после начинает петь, и в этом гимне я могу разобрать слова:
– Проводи мою мать к месту ее упокоения. Позаботься о моем брате, который стал жертвой гнили и последовал за ней. Пусть моря очистятся и успокоятся, а Вечноморе превратится в океан, где поселятся радость и мир.
Закончив, он протягивает ко мне руку, и на моем плече появляется точка, заключающая в себе всю его песню.
Юноша отплывает, его место занимает молодая женщина, которая точно так же сцепляет руки перед собой, склоняет голову и заводит свою мелодию.
– Пусть на наши поля прольется благодать в виде теплых, чистых потоков. Пусть духи покинут наши берега. Пусть наконец-то утихнет в твоем сердце ярость, лорд Крокан.
Ее метки, другого цвета, возникают на тыльных сторонах моих ладоней. Она в последний раз смотрит мне в глаза, и я выдерживаю ее взгляд. В ней есть что-то почти знакомое…
Она отворачивается и уступает место следующему просителю.
Вскоре вся эта церемония уже воспринимается бесконечной.
Друг за другом сирены подплывают ко мне и исполняют для меня одной личные песни, наполненные печалью и тоской, а после одним движением пальца перекладывают тяжесть всех своих надежд на мои плечи.
Неимоверная ответственность.
Они все отчаянно ждут и молятся о том дне, когда смогут услышать сладостные слова:
Мне хочется сказать им об этом, даровать хоть крохи надежды, которые еще остались в моем усталом теле. И я начинаю тихо напевать в ответ на их песни. Потом уже пою громче, вместе с ними. Я не произношу слов, не пытаюсь что-то обещать. Это их момент, и я не хочу его отнимать. Скорее, стараюсь в знак солидарности достичь с ними гармонии. Единственное, что я могла бы им сказать – если бы вообще решилась заговорить:
Пролетают часы. Сирены тянутся нескончаемым потоком, снова и снова оставляя на мне отметины своими голосами. Мое тело будто растворяется в звуках и цветных пятнах. Все неприятные ощущения, которые некогда вызывали во мне прикосновения незнакомцев, исчезли вместе с физическим восприятием. Сейчас есть лишь наша торжественная песня. Молитва, разделенная на двоих.
Прощание со мной.
Внезапно в комнате воцаряется тишина. Постепенно прихожу в себя, моргаю, глядя на потолок, откуда ко мне тянутся призрачные деревья, напоминающие руки самой Леллии, желающей обнять своих живых детей. Опускаю голову, в какой-то момент запрокинутую во время пения. Ко мне приближается мужчина, странная мелодия которого звучит в такт с его сердцем. Кто он?
Миг спустя незнакомец зависает передо мной. Один его пристальный взгляд, и вокруг меня снова рушится мир.
Внутри просыпаются чувства и желания. Во мне еще живет память о нем, удерживая меня среди живых. Как все и предупреждали. Он – моя связь с этим миром, и так будет всегда. Я знаю об этом, чувствую всей душой.
Но вместо того, чтобы вызывать смятение, данная истина лишь укрепляет мою решимость. Он – единственное воплощение всего, за что мне предстоит бороться. Пусть я не помню мужчин и женщин, которые пели передо мной свои песни, но его ни за что не забуду. Даже в самых дальних уголках Бездны, куда никогда не проникают лучи солнца, путь мне будет освещать тот свет, что он вложил в мое сердце, счастье и радость, которые я уже не чаяла испытать снова.
Мучительно силюсь вспомнить, пока он поет для меня в последний раз. Мужчина протягивает руку и проводит пальцем сверху вниз, не прикасаясь ко мне, оставляет рисунок на моем теле. Потом повторяет то же движение левой рукой. Снова правой. Опять левой…
Я вслушиваюсь в его тихую песню, рассказывающую историю о мальчике, который старается быть достойным титула, свалившегося на него по велению судьбы, о тех, за кого он боится, о горе, охватившем его после исчезновения матери. Повествование переносится в настоящее, и песня меняется. В ней появляются радостные, уверенные ноты. Он с кем-то знакомится; в голосе слышится неподдельное счастье. Трудно сказать, поет ли он только для моих ушей, но я слишком захвачена историей, чтобы беспокоиться об остальных.
И я не могу отказать.
Я возвышаю голос вместе с ним. Он протягивает руки, и я, слегка дрожа, их сжимаю. Мы проплываем над собравшимися сиренами и выбираемся наружу сквозь отверстие в потолке, скрытое среди светящихся отзвуков. Остальные следуют за нами; я скорее ощущаю, чем слышу, как они присоединяются к нашей песне. Но для меня имеет значение лишь голос этого мужчины.
Держась за руки, мы с помощью его хвоста поднимаемся вверх. Он смотрит мне в глаза, столь же твердо, как и всегда, будто одним взглядом говорит:
Мы проплываем по большой коралловой трубе, органично вырастающей вверх прямо из замка. Из трубы торчит большая незаконченная арка, похожая на отрезанную часть моста; над водой подобная конструкция давно бы уже рухнула. Впрочем, сейчас я вижу только одно: длинную доску, которая тянется к самой Бездне.
Мое последнее плавание.
Мужчина с печальными глазами, все так же не выпуская мою руку, провожает меня до самого конца. Остальные сирены вслед за нами вылетают в открытое море, будто летучие мыши в сумерках из пещеры, чтобы стать свидетелями жертвоприношения, но не расплываются в стороны и не приближаются. Зависнув в толще воды, они наблюдают за происходящим издалека. Лишь Хор из четырех сирен занимает место возле разрушенной арки, посередине между нами и остальными присутствующими.