Элис Кова – Дуэт с герцогом сирен (страница 70)
– В этом смысле Вечноморе не совсем похоже на ваш мир, – задумчиво протягивает он.
Ильрит явно понимает, что тема довольно деликатная, и любая критика может быть воспринята, как нападение на порядки и обычаи, существующие там, где я родилась и выросла. Впрочем, если он спокойно воспринял мои расспросы о Крокане и Леллии, не выказав раздражения, то и я могу последовать его примеру и не обижаться на рассуждения о несовершенстве человеческого мира.
– У нас не все завязано на купле-продаже и обменных отношениях. Хор поддерживает в нашем мире совершенную гармонию. Иногда приходится жертвовать какими-то мелочами, но в целом мы заботимся друг о друге. Благодаря равновесию, достигаемому с помощью песен, всем хватает ресурсов для поддержания тела, разума и духа. Более того, есть вещи, которые считаются слишком особенными, даже священными, чтобы их покупать или продавать. – Признаюсь, такие взгляды кажутся мне странными. – Но это вовсе не значит, что твой мир плох, – быстро добавляет герцог. – Просто сильно отличается от моего.
– Не беспокойся, я поняла, что ты хотел сказать. В твоих словах нет ничего плохого.
Надеюсь, Ильрит тоже понял меня правильно. Своими расспросами я вовсе ни на что не намекала, хотя…
Данный вопрос не дает мне покоя. Если Древо жизни защищало Вечноморе, сдерживая гниль и ярость Крокана, зачем отрубать от него куски? Дело тут явно не в выгоде. В голову приходит другое возможное объяснение.
– Герцог Ренфал взялся за дерево после общения с Кроканом?
– Нет, раньше. Хотя потом количество изготавливаемых копий возросло.
Так, может, он всего лишь исполнял приказ лорда Крокана? Что, если бог смерти и богиня жизни вовсе не возлюбленные, а враги, погрязшие в своей бессмертной борьбе? И лорд Крокан попросту велел герцогу Веры ее убить. Начать с малого вреда, но постепенно прилагать все больше усилий, чтобы погубить Древо жизни.
Конечно, точно узнать невозможно, но вдруг герцог Ренфал, сам того не сознавая, уже давно общался с богом, и Крокан внушил ему, что из дерева получится отличное оружие? Со временем его разум помутился от связи с божеством, только случилось это быстрее, чем полагали остальные. Что, если Ренфал с самого начала был марионеткой лорда Крокана?
– Виктория, почему ты вдруг так посерьезнела? – хмурится Ильрит.
– Боюсь, здесь не все так просто, – признаюсь я.
– Само собой, – почти равнодушно пожимает он плечами. – Нам не понять замыслов древних богов. Уверен, многое, что их касается, мы просто не в состоянии постигнуть.
– Дело не только в этом. Меня не покидает ощущение, что леди Леллия… в беде. – Не могу заставить себя высказать предположение, что кто-то ее пытается убить.
Ильрит тут же становится серьезным и крепче обнимает меня за плечи.
– Все возможно, – с ощутимой тревогой соглашается он. – Несомненно, разрастание гнили не проходит для нее бесследно. Страшно даже представить, чем это закончится для Леллии, если не подавить гнев лорда Крокана.
– Зачем ему причинять ей боль? Ведь предполагается, что он любит ее превыше всех на свете. Она его избранная, песенная половинка и не имеет себе равных. Так для чего ее ранить?
Начинает жечь глаза, а внутри болезненно отзываются некие забытые воспоминания, давняя рана, отчего-то наводящая на мысли о корнях, все еще сочащихся древесным соком, хотя я больше не понимаю, откуда она взялась.
– Потому что мы порой, несмотря на все усилия, причиняем боль тем, кого любим. – Судя по взгляду и по грусти в голосе, он думает о матери. – Мы требуем от них слишком многого или подвергаем опасности. Мы сами опасны для тех, кто нам дорог.
Я открываю рот, потом закрываю. Нет, здесь что-то не то, и объяснение Ильрита меня не удовлетворяет.
– Любовь не должна причинять боль, – бормочу я.
– Виктория…
– Он ее не любит.
Ильрит тянет меня прочь, как будто пытаясь увести подальше от темы.
– Лорд Крокан не в себе. Думаю, он сам не понимает, что творит. Но ты поможешь ему очнуться. Он вновь начнет мыслить здраво. Может, ты даже поспособствуешь налаживанию его отношений с супругой. Пусть он стал ее проклятием, но также может предложить исцеление.
Я обнимаю Ильрита за плечи, и мы ускоряем шаг. Я перестаю сопротивляться, стремясь скорее отойти подальше от печальной картины, хотя мучительные мысли по-прежнему не отпускают.
– Ты позволишь задать еще один вопрос?
– Тебе я позволю все, что пожелаешь.
От прозвучавшего в словах невольного намека к щекам приливает жар.
– Ты мне веришь?
Ильрит останавливается и ловит мой взгляд.
– Да, верю, что ты понимаешь древних богов глубже и полнее, чем все подношения, бывшие до тебя. И это поможет всех нас спасти.
Делаю маленький шаг вперед.
– Если я попробую отыскать истину, ты мне поможешь?
– Пока ты в этом мире, я постоянно буду рядом с тобой… – Он резко замолкает, похоже, чтобы не сказать лишнего.
Придвигаюсь ближе к Ильриту и кладу ладони ему на бедра. Непривычно не чувствовать под пальцами чешую, и в то же время весьма притягательно.
– Мне нужно, чтобы ты поддерживал меня до самого конца.
– Клянусь.
Жестоко просить его о таком – я ведь знаю, как он страдал из-за матери и поэтому всеми силами старался избежать новой боли. Но, наверное, Ильрит прав: мы причиняем боль тем, кого любим.
– Тогда не уходи.
Он чуть шире распахивает глаза, и на лбу появляются едва заметные морщинки. Ильрит точно понимает, о чем я прошу, и вроде бы на меня не сердится. Во всяком случае, выглядит он решительным.
– Виктория, я давно смирился с тем, что беспомощен перед тобой. К добру или к худу, но я останусь с тобой рядом до самого конца. Именно мою песню ты услышишь последней.
– Спасибо. – Конечно, одного слова мало, чтобы выразить мою благодарность, но ничего другого я ему предложить не могу.
Внезапно до слуха доносятся тихие стоны, вздохи и возгласы удовольствия, и тревожные мысли, связанные с древними богами, отступают на второй план. Остановившись посреди туннеля, Ильрит неуверенно переминается с ноги на ногу, бросает взгляд назад, потом снова вперед.
– Что это?
Солнечный свет, отражаясь от белого песка, заливает все пространство впереди ярким, ослепительным светом, поэтому невозможно рассмотреть, что делается за пределами выхода. И я, как ни стараюсь, не могу понять, что стоит за этими звуками, хотя они по-настоящему интригуют.
– Я надеялся, здесь не будет других, – бормочет он.
– Других?
Герцог на миг поджимает губы, а после, потирая затылок, поднимает на меня глаза и немного застенчиво улыбается.
– Возможно, нам лучше вернуться. Остальную часть острова Древа жизни тебе осматривать необязательно.
Однако вопреки собственным словам, он не двигается с места. Чем лишь подогревает мое любопытно.
– Что не так? – твердо спрашиваю я. Ильрит нервно сглатывает. – Можешь мне рассказать, – добавляю уже мягче.
Но он только молча качает головой. Никогда еще я не видела герцога столь растерянным и смущенным. Ума не приложу, что могло так выбить его из колеи.
– Я открыла тебе душу, Ильрит, рассказала больше, чем следовало. Скептически отозвалась о твоем мире, и ты воспринял это спокойно. Позволь вернуть тебе любезность.
Он делает медленный вдох, явно собираясь с духом.
– Пляж там такой же, как в остальной части острова. Это священное место для моего народа, одно из немногих в Срединном Мире, где мы можем без всяких неудобств ходить по суше, не тратя при этом кучу магии на поддержание двуногой формы. – Теперь его голос – по всей видимости, непроизвольно – становится более глубоким. – Так вот, именно здесь мы… мой народ… – Он прочищает горло, похоже, собираясь с духом, чтобы продолжить. – Здесь создаются будущие поколения.
Перевожу взгляд с герцога на выход из туннеля. Там ничего не меняется, не видно никаких движений, однако звуки не смолкают. Напротив, становятся громче, достигают крещендо, от чего внизу живота все сжимается, а по телу разливается жар предвкушения. Но я не позволяю ему взять над собой верх. Я ведь не краснеющая девица, незнакомая с плотскими удовольствиями, поэтому держу себя в руках.
– То есть сюда приходят сирены, чтобы заняться любовью?
Герцог кивает. Я уже готова согласиться, что нам лучше уйти, но Ильрит вдруг интересуется:
– Хочешь взглянуть на берег нашей страсти?
Смотрю на него, не в силах сдвинуться с места. Конечно, следует отказаться, нам нечего там делать. Мне известно, как делают детей, и я как-нибудь обойдусь без подобного зрелища. Существует куча причин, по которым туда не нужно ходить.
Однако меня буквально сжигает любопытство. А еще желание понять, зачем мы на самом деле сюда пришли.
– С удовольствием, – киваю я.
Тридцать пять