Элис Кова – Дуэт с герцогом сирен (страница 61)
– И? – ровным голосом уточняет он.
– И у меня на руке узоры. Я сберегла почти все воспоминания о встрече с тобой, – поспешно сообщаю я.
– Удивлен, что ты решила сохранить ту мучительную ночь. – Легкий румянец подчеркивает едва заметные веснушки на его щеках. – Помнишь о нем что-нибудь еще?
– Помню, как ходила в суд… Мне потребовались годы, чтобы от него освободиться, – тихо отвечаю я. – И это удалось только перед тем, как ты меня забрал… поэтому моя семья оказалась в таких долгах.
– Ты задолжала денег из-за отношений?
– Верно… – Как можно утаить часть правды и при этом не солгать в открытую? Мне только хочется, чтобы Ильрит сохранил ко мне хоть немного уважения. – Я помогала ему на маяке, и Совет постановил, что я должна вернуть все деньги, что власти потратили на меня за это время. В Тенврате почти все покупается и продается, поэтому самым тяжким преступлением является долг, который ты не в состоянии оплатить. Мое содержание на маяке оплачивалось за счет местных налогов, и власти потребовали вернуть долг. В противном случае они…
– Отправили бы тебя или твою семью в ту ужасную долговую тюрьму, о которой ты рассказывала, – хмурится Ильрит. – Я помню.
Я напрягаюсь всем телом и стискиваю перила до побелевших костяшек пальцев. Я не помню, что происходило во время двух лет, проведенных вместе с Чарльзом. Воспоминания о них столь же пусты, как Бездна подо мной. И все же отчего-то к горлу подступает ком и становится труднее дышать. Мне хочется бороться или бежать… плакать или кричать. Тело помнит то, о чем с готовностью забыл разум.
– Виктория… – подавшись вперед, Ильрит касается моей руки, – в чем дело?
Лишь взглянув на него, сознаю, что плачу. Наверняка глаза покраснели и опухли. Самих слез в океане незаметно, но скривившиеся губы и зареванное лицо скрыть невозможно.
– Не знаю, – шепчу я. – Я ничего не помню и не понимаю, откуда во мне желание сжечь окружающий мир дотла.
Ильрит слегка приоткрывает губы и, кажется, еще ближе наклоняется вперед.
– Все хорошо.
– Знаю. Я… даже если и нет, уже неважно, верно? – качаю я головой. – В любом случае, все это скоро закончится.
– Конечно, это важно.
– Почему?
– Потому что все, и хорошее, и плохое, является частью нашей личности. Пусть оно не определяет наш характер, но доносит до нас какие-то сведения, чему-то учит. Мы боролись, старались изо всех сил, проливали пот и кровь, чтобы достичь определенных вех в жизни. Боюсь, тебе пришлось перенести немало страданий, от которых я, к сожалению, не в силах тебя избавить… Но, как бы то ни было, эти муки – часть той Виктории, которой я восхищаюсь.
– Наверное, я бы предпочла, чтобы они не были частью меня, – бормочу я, опуская глаза. – Пусть я не помню фрагментов прошлого, зато помню, от каких воспоминаний решила избавиться в первую очередь. Возможно, мне так лучше. В неведении есть странное утешение. А все уничтоженное, вероятнее всего, было лишь худшим, что жило во мне.
– Но уйдет не только то, что ты считаешь худшим. Исчезнет все, – серьезно замечает он, вглядываясь в Бездну. Трудно сказать, предназначалась ли вообще эта мысль для моих ушей. Однако Ильрит не отступает от своих слов.
– Что ты имеешь в виду? – уточняю я с теми же ужасом и недоумением, которые испытывала несколько недель назад.
– Тебе нужно разорвать
Герцог по-прежнему вглядывается вдаль, и от этого становится только хуже. Его правда настолько ужасна, что он даже не в силах на меня посмотреть.
– Я забуду… все?
Объятия Эмили. Запах ветра во время моего первого плавания. Вкус отцовского эля. Сияние звезд в ту ночь, когда я учила Дживре по ним ориентироваться. Ощущение того, как между пальцами скользят тонкие шелка, которые мама привозила домой.
– Иначе нельзя.
– Как быстро это случится?
Внутри поднимается паника. До солнцестояния осталось всего два месяца. Я позволила себе поверить, что смогу сохранить хотя бы часть себя. Пусть не все желанные воспоминания, но несколько… Я прокручиваю в памяти все яркие события своей жизни, запечатлевая их в сердце, как будто могу физически удержать не имеющие формы картины прошлого.
– Теперь процесс пойдет гораздо быстрее, чем прежде. Через месяц после того, как моя мать прибыла в герцогство Веры, она не узнавала ни меня, ни моих сестер.
Пошатнувшись, откидываюсь назад. Мне говорили, что предстоит сделать и что будет со мной, но я не стала логически домысливать их слова.
Я превращусь в пустую оболочку. Шелуху. Я…
Прерывая мои терзания, в комнату вплывает Вентрис, сопровождаемый двумя воинами. При виде него мелькает мысль, что он, возможно, все это время подслушивал наш разговор. Ильрит, конечно, заверил, что покои защищены от чужих ушей. Однако стоит подумать, что Вентрис знает о моей семье, о Чарльзе, о моих страхах и обо всех уродливых и тайных сторонах моей личности, которыми я хотела поделиться лишь с Ильритом, по спине пробегает холодок. Если Вентрис шпионил, значит, совершил нарушение, за которое я его никогда не прощу.
Все это время мы с Ильритом держались за руки – хотя, возможно, герцог и не желал проявлять нежность, а просто хотел обеспечить конфиденциальность нашей беседы. Как бы то ни было, он отодвигается прежде, чем Вентрис успевает заметить запрещенное прикосновение.
– Надеюсь, ваша медитация прошла успешно. Теперь пора нанести новые узоры, – объявляет Вентрис, и воины выплывают вперед.
Я одариваю их настороженным взглядом. Всякий раз, как кто-то из сирен будет являться для помазания, мне придется все больше и больше отказываться от самой себя. Скоро от меня ничего не останется. Я хочу уплыть отсюда. Схватить Ильрита за руку и попросить его бежать со мной.
Впервые за долгое время мне хочется отсюда вырваться.
Но я приняла этот долг, дала клятву и не могу сбежать, по крайней мере, сейчас. Возможно, когда придет время, я не вспомню маму, папу и сестру, но все равно отдам жизнь, чтобы их защитить. Я готова на все, лишь бы они были в безопасности.
Отталкиваюсь от перил балкона и краем глаза замечаю покорное, печальное лицо Ильрита.
– Я готова.
Вентрис благоговейно приближается. Впервые я ощущаю, что он видит во мне некую святыню. Он опускает глаза, а после кланяется прежде, чем подплыть почти вплотную.
Как и в поместье, мне наносят узоры на видимые участки плоти. Наверное, к тому времени, когда меня предложат Крокану, на теле будет больше рисунков, чем голой кожи. Красивая оболочка.
Несмотря на то что рисунками занимается сам Вентрис, а воины так и держатся в комнате, почтительно склонив головы, я четко сознаю присутствие Ильрита.
Склонившись над плечом Вентриса, он внимательно наблюдает за процессом. Его широкая грудь вздымается и опадает, как будто ему трудно дышать. Герцог явно напряжен, на лице непроницаемая маска.
Такое чувство, что он почти… встревожен? Испуган? Растерян? Трудно утверждать наверняка, но я слегка наклоняю голову и, поймав его взгляд, едва заметно улыбаюсь, чтобы дать понять: со мной все хорошо, не стоит беспокоиться.
Ильрит на миг улыбается в ответ, но потом вновь хмурит брови и с озабоченным видом принимается разглядывать спину Вентриса между лопатками. Лишь когда тот заканчивает, Ильрит немного расслабляется.
Герцог Веры, извинившись, уплывает вместе с воинами, и лицо Ильрита проясняется, как небо под лучами полуденного солнца, разгоняющего облака.
– С тобой все хорошо? – уточняю я, смело кладя руку на плечо герцога.
– Это я должен утешать тебя, а не наоборот, – бормочет он.
– Все нормально. Поговори со мной, – мягко прошу я.
– Мне не нравится видеть его рядом с тобой. Бесит сама мысль о том, что он оставит следы на твоей душе, – признается Ильрит. Потрясенная, не сразу нахожусь с ответом. – Ладно, неважно. На чем мы остановились? – Его улыбка так резко контрастирует с прежним тоном, что я чуть не открываю рот от удивления. – Наверное, теперь твоя очередь задавать вопрос.
Меня так и подмывает поинтересоваться, что конкретно творилось у него в голове, пока на меня наносили узоры, но я не решаюсь спросить. Если бы он хотел в деталях поведать мне о собственных мыслях, то сам бы ими поделился. Наверное, мне лучше не знать. Так безопаснее.
Однако есть вопрос, на который мне хотелось бы получить ответ. У меня ведь осталось совсем мало времени. Теперь я уже практически ничем не рискую.
И какое значение имеет моя смелость или дерзость, если скоро я все равно потеряю себя?
– Ты когда-нибудь был влюблен? – спрашиваю я.
Расширив глаза от удивления, Ильрит вновь плывет туда, где мы беседовали до прихода Вентриса, и устремляет взгляд вдаль.
– Мне двадцать семь лет. Как и ты, я не новичок в сердечных делах. Хотя, похоже, в отличие от тебя, не нашел того, с кем хотел бы серьезных отношений, – вздыхает он. А я с трудом сдерживаю желание признаться, что Чарльз не принес мне ничего, кроме вреда. – Хотя скоро все изменится. Ты ведь знаешь, что мне нужно жениться, и как можно быстрее. Я отложил матримониальные планы, прикрываясь необходимостью подготовить тебя к предстоящему жертвоприношению, но эта отговорка спасет меня ненадолго.