Элис Хеган Райс – Лави Мэри (страница 2)
Лави Мэри утёрла слёзы и поспешила вниз, в контору. У самой двери она услышала взволнованный девичий голос — тот то умолял, то протестовал, — и мерный голос мисс Белл, пытавшийся его унять. При её появлении оба голоса смолкли.
— Мэри, — сказала мисс Белл, — ты помнишь Кейт Райдер. Она привела своего ребёнка — просит присмотреть за ним какое-то время. Найдётся ли у тебя в отделении для него место?
Взглянув на разряженную девицу на диване, Лави Мэри вновь ощутила прилив прежней неприязни. Не дерзкие чёрные глаза Кейт разбудили в ней злость и не жёсткие красные губы, напомнившие о былых насмешках, — а рыжеватые кудри, дразняще пышной волной выбивавшиеся из-под полей нарядной шляпки.
— Мэри, отвечай на вопрос! — резко произнесла мисс Белл.
С невольной дрожью отвращения Лави Мэри отвела взгляд от Кейт и пробормотала:
— Да, мэм.
— Тогда возьмёшь малыша к себе, — продолжила мисс Белл, указывая на спящего ребёнка. — Впрочем, постой. Пожалуй, я поставлю во главе твоего отделения Дженни, а тебе поручу целиком заботу об этом мальчике. Ему всего год, как говорит Кейт, так что нужен постоянный уход.
Лави Мэри уже собиралась возразить, но тут вмешалась Кейт:
— Ой, мисс Белл, ну возьмите лучше кого другую! Томми ни в жизнь не полюбит Лави. Он весь в меня: коли люди не хороши собой, ему до них дела нет.
— Довольно, Кейт, — холодно оборвала мисс Белл. — Только жалость к ребёнку заставляет меня вообще его принять. Ты лишилась всякого права на наше сочувствие или терпение. Мэри, отнеси малыша наверх и присматривай за ним, пока я не приду.
Лави Мэри, пылая от возмущения, подхватила его на руки и вышла из комнаты. У самой двери она едва не споткнулась о двух девчонок, подслушивавших у замочной скважины.
Наверху, в длинной спальне, стояла глубокая тишина. Детей увели на воскресную школу, и на втором этаже оставались только Лави Мэри да спящий младенец. Девочка присела у маленькой белой кроватки и ненавидела весь мир, каким она его знала: она ненавидела Кейт — за то, что та прибавила это новое оскорбление к старому счёту; ненавидела мисс Белл — за то, что та взвалила на её неохотные плечи эту новую ношу; ненавидела саму эту ношу, лежавшую перед ней такой безмятежной и безучастной; и больше всего ненавидела саму себя.
— Хоть бы я померла! — воскликнула она страстно. — Чем больше стараюсь быть хорошей, тем хуже выходит. Все меня винят, все надо мной смеются. Лицо страшное, руки страшные, волосы прямые, как крысиный хвост! Немудрено, что меня никто не любит. Хоть бы я померла!
Солнечный свет лился в окно и стелился большим белым пятном по голому полу, но Лави Мэри сидела в тени и нарушала воскресную тишину своими тяжёлыми рыданиями.
В полдень, когда дети вернулись, шум их прихода разбудил Томми. Он открыл круглые глаза на незнакомый мир и громко заплакал. Одна девочка за другой пыталась его утешить, но каждая дружеская попытка лишь усиливала его страх.
— Отстаньте от него! — крикнула Лави Мэри. — От энтих шляп кого хошь до истерики доведут! — Она подхватила его на руки и с навыком, рождённым опытом, принялась успокаивать и утешать. Малыш спрятал лицо у неё на плече и вцепился изо всех сил. Она чувствовала, как всё ещё сотрясают его тельце всхлипы, и его слёзы падали ей на щёку.
— Ничё, ничё, — приговаривала она. — Не дам я тебя в обиду. Я сама за тобой присмотрю. Не плачь боле. Гляди-ка!
Она вытянула свою длинную некрасивую руку и с забавной неловкостью попыталась поймать солнечный луч, лившийся в окно. Томми замешкался — и пропал: улыбка пробилась на поверхность и прорвалась сквозь слёзы.
— Гляди! Смеётся! — радостно вскричала Лави Мэри. — Смеётся, потому как я поймала для него солнышко!
Тогда она порывисто наклонилась и поцеловала маленькие красные губки, оказавшиеся так близко к её собственным.
Глава II
Беглая парочка
Целых два года Лави Мэри заботилась о Томми: купала его, одевала, учила ходить, целовала его шишки, чтобы поскорее прошли; шила ему одёжки и нянчилась днём, а по ночам спала, обняв его усталыми руками. И Томми с непостижимой философией детства принял свою маленькую приёмную мать и отдал ей всего себя без остатка.
Однажды в ясный июньский полдень они возились во дворе приюта под буками. Лави Мэри лежала на траве, а Томми пригоршнями бросал ей в лицо листья, заливаясь смехом при виде её гримас. Вдруг щёлкнула калитка, и кто-то направился к ним.
— Батюшки, никак это мой малец? — раздался женский голос. — Иди сюда, Том, поцелуй мамочку.
Лави Мэри, приподнявшись, увидела Кейт Райдер — всю в рюшах и лентах, — с удивлением разглядывавшую крепкого мальчугана перед собой.
Томми решительно воспротивился этому внезапному натиску и категорически отказался признавать родство. Более того, когда Кейт попыталась притянуть его к себе, он бросился искать защиты у Лави Мэри и бросал на непрошеную гостью воинственные взгляды.
Кейт рассмеялась.
— Да ладно тебе бояться, привыкай понемногу — я ж тебя домой заберу. Ну и крепыш же он, а, Лави? Он же орал всю ночь напролёт, бывало. Иной раз мне его и по два, и по три раза за ночь шлёпать приходилось.
Лави Мэри крепче прижала к себе ребёнка и в немом ужасе подняла глаза. Неужто Томми отберут? Неужто Томми уедет с Кейт?
— Вот те на! — воскликнула Кейт, раздражённая её видом. — Ты всё такая же дурнушка и дурёха, как и раньше была. Пойду-ка я к мисс Белл.
Лави Мэри дождалась, пока та скроется в доме, а затем бесшумно прокралась к окну конторы. Занавеска колыхалась, задевая её щёку, а качавшаяся сирень словно норовила пересчитать фарфоровые пуговки у неё на спине; но она стояла, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот, затаив дыхание, чтобы слушать.
— Разумеется, — говорила мисс Белл, тщательно взвешивая каждое слово, — если вы полагаете, что теперь способны содержать своего ребёнка и что ваш долг — забрать его, мы возражать не станем. У нас много других детей, ожидающих места в приюте. И всё же… — голос мисс Белл прозвучал вдруг по-человечески, неестественно, — всё же мне бы хотелось, чтобы он остался. Задумывались ли вы, Кейт, о своей ответственности перед ним, о…
— Ой! Ай! — донёсся с площадки для игр отчаянный вопль Томми.
Лави Мэри бросила свой наблюдательный пост и кинулась на выручку. Она застала его заходящимся в неистовом плаче, а по подбородку у него сбегала тонкая струйка крови.
— Это моя уточка, — выдохнул он, едва обретя дар речи. — Я её ц'ловал, а она меня укусила.
При мысли о такой чёрной неблагодарности со стороны уточки Томми зарыдал с новой силой. Лави Мэри отвела его к колонке и промыла пострадавшую губу, утешая его на ходу. Вдруг волна нежности захлестнула её. Она приподняла его пухлое личико к своему и горячо спросила:
— Томми, ты меня любишь?
— Да, — ответил Томми, укоризненно покосившись на утку. — Да, я люблю любить. А вот ц'ловаться не люблю!
— Да не то, Томми, меня. Меня-то ты любишь?
— Да, — важно ответил он, — доллар с полтиной.
— Чей ты мальчик?
— Лявин мальчик.
Удовлетворившись этим катехизисом, она сдала Томми на попечение другой девочки и вернулась на свой пост у окна. Мисс Белл снова говорила:
— Я подготовлю его к завтрашнему дню, к вашему приходу. Вся его одежда в порядке. Я лишь надеюсь, Кейт, что вы станете заботиться о нём так же нежно, как Мэри. Боюсь, ему будет её очень не хватать.
— Если он в меня пошёл, забудет про неё дня за два-три, — отозвался другой голос. — У меня всегда было: с глаз долой — из сердца вон.
Ответ мисс Белл прозвучал неразборчиво, и через несколько минут Лави Мэри услышала, как за ними закрылась входная дверь. Она сжала кулаки так, что сирень задрожала.
— Не отдам я его ей! — яростно прошептала она. — Не дам ему вырасти таким же скверным, как она сама. Не пущу его. Спрячу его, я…
Внезапно она совершенно затихла и долго сидела неподвижно, скорчившись за кустами. У проблемы, вставшей перед ней, было лишь одно решение — и Лави Мэри его нашла.
На следующее утро, когда солнце вскарабкалось над верхушками деревьев и заглянуло в окна спальни, оно обнаружило, что кое-кто ещё поднялся спозаранку. Лави Мэри сидела у шкафа, составляя своё последнее завещание. Из аккуратно сложенной стопки белья она выбрала несколько вещиц и завязала их в узелок. Затем она достала сигарную коробку и торжественно осмотрела её содержимое. Там были две узкие ленты для волос, явно некогда бывшие одной широкой лентой, кусочек горного хрусталя, четыре бумажные куклы, потрёпанная книжка с картинками, на обложке которой было выскоблено чьё-то чужое девчоночье имя, и два блестящих серебряных доллара. Таково было всё земное достояние Лави Мэри. Она увязала деньги в носовой платок, сунула в карман, затем тихонько поднялась и прокралась между маленькими белыми кроватками, раздавая свои сокровища.
— Я на Сюзи злюсь, — прошептала она, остановившись над растрёпанной головёнкой, — не хочется отдавать ей самую хорошую вещь, что у меня есть. Да больно уж она книжки с картинками любит.
Любопытное солнце поднялось ещё немного выше и увидело, как Лави Мэри вернулась к своей кровати, скатала одёжки Томми вместе со своим узелком, подхватила на руки спящего малыша и тихо выскользнула из комнаты. А затем солнце поднялось слишком высоко в небеса, чтобы и дальше следить за маленькими беглыми сиротками. Никто не видел, как она прокралась через опустевшую игровую комнату, вниз по чистым голым ступеням, которые сама же помогала стирать до блеска, и через двор — к угольному сараю. Здесь она одела упиравшегося Томми и повязала на него маленькую круглую соломенную шляпку, до нелепости похожую на её собственную.