Элис Хеган Райс – Лави Мэри (страница 1)
Элис Хеган Райс
Лави Мэри
От переводчика
Когда я заканчивал работу над «Миссис Уиггс из Капустного переулка», мне было жаль расставаться с его героями — с самой миссис Уиггс, неисправимой оптимисткой, способной найти повод для радости даже в самый безрадостный день, с её шумным и добрым семейством, с тихим, немного нескладным укладом жизни на окраине Луисвилла, где соседи знали друг друга по именам, а бедность соседствовала с настоящим, не показным участием.
Элис Хеган Райс, к счастью для своих читателей, тоже не смогла расстаться с этим миром — и через два года после первой книги написала прямое продолжение. «Лави Мэри» рассказывает не о миссис Уиггс, хотя она снова здесь, всё такая же, — а о новой героине: колючей, резкой на язык тринадцатилетней сироте, которая сбегает из приюта, чтобы спасти чужого ребёнка, и находит дорогу в тот самый Капустный переулок.
Это книга о том, как трудно бывает поверить, что тебя можно любить просто так, ни за что, и как эта вера, если её однажды подарить человеку, способна его переменить. Лави Мэри для меня получилась даже ближе, чем миссис Уиггс, — потому что путь миссис Уиггс мы наблюдаем со стороны, а путь Лави Мэри проживаем вместе с ней, от первой сердитой гримасы у окна приюта до последней фразы на площадке уходящего поезда.
Здесь читателя снова ждут знакомые лица — миссис Уиггс, Билли, Азия, Австралия и Европена, — но увиденные уже глазами человека со стороны, для которого их дом и их доброта становятся спасением. И, как и в прошлый раз, я постарался сохранить то самое просторечие, которым Райс наделила своих героев, — тёплое, чуть архаичное, без нарочитой стилизации под какой-то конкретный русский говор, — потому что именно в этой речи, кажется, и живёт душа Капустного переулка.
Два слова о самом переводе. Во-первых, в этой книге очень много именно разговорной, народно-просторечной речи — и это не случайность и не небрежность, а то, чем Райс лепит своих героев: по тому, как человек говорит, читатель сразу узнаёт его характер вернее, чем по любому описанию. Переводя эту речь, я намеренно не сглаживал её до правильного литературного языка: пусть Лави Мэри «спросют», а не «спросят», пусть у неё «ничё» вместо «ничего», пусть она вспоминает, как «энтих» деток укладывали спать, а мисс Хейзи охает «батюшки-светы» и просит «пожалста» не сердиться; пусть Томми не любит «ц'ловаться», а миссис Уиггс объявляет цветы в саду мисс Вини «препривередливы», а погоду — «грозово», предвещающей «торнады». Всё это — не ошибки речи, а её живая, тёплая неправильность, без которой Капустный переулок перестал бы быть собой. Слов этих, впрочем, набралось столько, что в какой-то момент я и сам почувствовал себя иностранцем в родном языке, — и в результате в конце книги пришлось завести отдельный глоссарий: перевод с капустно-переулочного на русский литературный, если вдруг понадобится.
Во-вторых, кое-где в тексте вы встретите слова с проставленным ударением — например, «чудна́я». Это не опечатка и не прихоть: ударение здесь стоит нарочно, чтобы передать особую интонацию — лёгкое удивление, тепло, а порой и добрую насмешку, с которой это слово произносится, — то, что при обычном ударении «чу́дная» попросту потерялось бы.
Приятного чтения — и, надеюсь, встреча с этими героями окажется для вас такой же тёплой, как была для меня.
Владимир Давыдов
Главные герои
Ниже — портреты главных героев книги.
Глава I
Кактус
Во всём облике Лави Мэри было сплошное противоречие: руки и ноги, которые, казалось, предназначались для взрослой девушки, соседствовали с высокими устремлениями и мечтами, приличествующими разве что кроткому нраву. Единственное, что могло бы примирить между собой все эти разноголосые начала в её маленькой смятенной груди, — этого ей никто и никогда не потрудился дать.
Когда мисс Белл, воспитательница приюта, явилась принять покаяние Лави Мэри, она застала её у окна наверху: девочка корчила отвратительные рожи и пинала мебель. О глубине её раскаяния всегда можно было судить по неистовству поведения. Мисс Белл поглядела на неё так, как смотрела бы на иероглифы обелиска. Она пыталась расшифровать её вот уже тринадцать лет.
Мисс Белл была дородна и чопорна — сочетание, которое природа уж точно не задумывала. Серое платье и тугой полотняный воротничок с манжетами создавали неловкое впечатление, будто их пришили прямо к телу, а её жёсткие чёрные волны волос казались навеки нарисованными на высоком лбу. Она была человеком порядка: верила в систему, верила в дисциплину и верила, что благочестие сродни чистоплотности. Когда ей попадалось исключение из правила, она рассматривала это исключение как ошибку. Стоя со щёткой в руке перед Лави Мэри, она в сотый раз подумала, что эта девочка — исключение.
— Встань, — велела она твёрдо, но не сердито. — Я полагала, у тебя достанет ума не укладывать волосы подобным образом. Пойдём в умывальную, я приведу их в порядок как следует.
Лави Мэри на прощание пнула стену и последовала за мисс Белл. Одна сторона её головы была покрыта тугими чёрными колечками, другая же топорщилась папильотками.
— Когда я была маленькой девочкой, — говорила мисс Белл, безжалостно протягивая мокрый гребень сквозь заветные кудри, — чем глаже были мои волосы, тем больше мне это нравилось. Я, бывало, приглаживала их мылом и водой, чтобы держались.
Лави Мэри посмотрела на волнистую причёску мисс Белл и вздохнула.
— А если ты дурнушка, то замуж-то никогда ни за кого не выйдешь, да, мисс Белл? — спросила она с самым серьёзным любопытством.
Спина мисс Белл сделалась ещё прямее, если только это было возможно.
— Замужество — не единственное, ради чего стоит жить на свете. Чем ты некрасивее, тем больше у тебя шансов быть доброй. Господь, видно, задумал тебя простой, — тут она, помогая Провидению, стянула косы так туго, что брови девочки поползли вверх от натяжения, — а если бы он хотел, чтобы у тебя были кудри, он бы их тебе дал.
— Ну а разве он не хотел, чтоб у меня были мать с отцом? — вырвалось у Лави Мэри с негодованием. — Или одёжа, или деньги, ничего? Неужто мне никогда ничего не будет, раз уж я с самого начала осталась ни с чем?
Мисс Белл была слишком потрясена, чтобы ответить. Она в последний раз провела щёткой по гладким мокрым волосам и печально отвернулась. Лави Мэри бросилась за ней и схватила её за руку.
— Простите, — воскликнула она порывисто. — Я хочу быть хорошей. Пожалуйста… пожалуйста…
Мисс Белл холодно высвободила руку.
— Сегодня утром можешь не идти в воскресную школу, — произнесла она обиженным тоном. — Останешься здесь и подумаешь над тем, что наговорила. Я на тебя не сержусь — я никогда не позволяю себе гневаться. Просто не понимаю тебя, вот и всё. В одних вещах ты такая хорошая девочка, а в других — такая неразумная. Чего ещё может желать девочка, у которой есть хороший дом, хорошая одежда и доброе обхождение?
Не получив ответа на этот вопрос, мисс Белл поправила манжеты и удалилась с убеждением, что сделала всё возможное, дабы пролить свет на тёмный предмет.
Оставшись одна, Лави Мэри пролила горькие слёзы на своё чистое ситцевое платье. Тринадцать лет — срок, за который человек мог бы уже примириться и с ситцевыми платьями с белыми фарфоровыми пуговками вдоль спины, и с круглыми соломенными шляпками, купленными оптом. Но бунтарский дух Лави Мэри со временем лишь укреплялся. Началось всё с Кейт Райдер, которая, бывало, щипала её, смеялась над ней и подговаривала других девочек «поглядеть на её стать». Слово «стать» означало для Лави Мэри что-то ужасное; она бы вздохнула с истинным облегчением, узнав, что никакой стати у неё отродясь не было. Впрочем, не Кейт Райдер была причиной нынешних слёз — та покинула приют два года назад, и имя её запрещалось поминать даже шёпотом. Не было причиной и бунт против работы, повергший Лави Мэри в такую пучину уныния: четырнадцать кроватей были застелены, четырнадцать голов расчёсаны, и четырнадцать вертлявых маленьких телец бодро застёгнуты в такие же, как у неё самой, накрахмаленные синие ситцевые платьица.
Что-то более глубокое и таинственное бродило в её душе — что-то, заставлявшее её страстно тосковать по прекрасным вещам жизни, по любви, сочувствию и счастью; что-то, что побуждало её быть доброй и вместе с тем то и дело искушало восставать против её же окружения. То был извечный дух, тот самый, что заставляет самый ничтожный сорнячок пробиваться сквозь трещину в камне и тянуться вверх, к солнцу.
— Что это у тебя с волосами, Лави Мэри? Такие смешные, — спросила маленькая девочка, поднявшись по ступенькам.
— Кто спросит — скажи, не знаешь, — огрызнулась Лави Мэри.
— А мисс Белл велела тебе идти в контору, — невозмутимо продолжила та. — Там дама одна — дама с ребёнком. Мы с Сюзи подглядывали. Мисс Белл довела даму до слёз — заставила её пудру с лица стереть.
— И меня позвали? — недоверчиво переспросила Лави Мэри. Такой всплеск в тихом омуте приюта способен был заинтересовать даже самую безутешную душу.
— Ага. А мы с Сюзи ещё подглядим.