Элинор Портер – Трилогия о мисс Билли (страница 95)

– Понимаю, – пробормотал Уильям, кидая печальный взгляд на щедро накрытый стол, как будто прощаясь с уезжающим другом, – но если я останусь голодным? – тут он беспомощно замолчал, но его фразу подхватил Бертрам.

– Билли, если ты думаешь, что я готов взвешиваться, измеряться и считать миндальные орешки, ты ошибаешься. Я хочу есть то, что мне нравится, и столько, сколько я хочу, и мне без разницы, шесть ли там калорий или шесть тысяч.

Билли хихикнула и воздела руки в притворном ужасе.

– Шесть тысяч! Господи! Бертрам! Я не знаю, что случится, если ты будешь столько есть, но ты точно не сможешь рисовать. Тебе придется пилить дрова и копать канавы, чтобы истратить всю эту энергию.

– Ха! – сказал Бертрам.

– Это же вопрос эффективности, – продолжила Билли серьезно. – Автор признается, что рацион в две тысячи калорий многим может показаться слишком маленьким, и советует начать с трех тысяч или даже с трех с половиной, учитывая, конечно, рост и вес человека и его занятия. А еще он говорит, что один знаменитый человек создает свои труды всего на тысяче восьмистах калориях, а другой – на тысяче шестистах. Но тут уже возникает вопрос жевания. Бертрам, ты не представляешь, как важно правильно жевать!

– Я об этом слышал, – фыркнул Бертрам, – десять раз пережевывать вишенку и шестьдесят – ложку супа. Наверху валяется старый метроном Сирила. Принеси его вниз и поставь на стол. Думаю, в его компании я обойдусь примерно двумя калориями. А, Уильям?

– Бертрам! Зачем ты смеешься? – обиделась Билли. – Это же очень серьезно. Слушай дальше. – Она снова взялась за книгу. – Если человек потребляет слишком много мяса и мало овощей, его диета будет слишком богата белками и бедна углеводами. С другой стороны, если он потребляет множество выпечки, хлеба, масла и чая, он будет получать из еды слишком много энергии и слишком мало строительного материала. Теперь ясно, Бертрам?

– Конечно, ясно, – поддразнил ее Бертрам. – Уильям, съешь все, что хочешь, прямо сейчас. Я предвижу, что это последняя нормальная еда, которая у нас будет в ближайшее время. Потом к столу начнут подаваться белки, жиры и углеводы, приготовленные в виде крокетов из калорий, и…

– Бертрам! – обиделась Билли.

Но Бертрам не унимался.

– Дай мне книгу, пожалуйста. – Он вытащил ее из рук Билли. – Слушай, Уильям. Вот твой завтрашний завтрак. Клубника – сто калорий, пшеничный хлеб – семьдесят пять калорий, масло – сто калорий (и не смей брать добавку, а не то нарушишь весь баланс), вареные яйца – двести калорий, какао – сто калорий, всего: пятьсот семьдесят. Похоже на британское меню с какой-то новой валютой, но это не оно. На ланч тебя ждет томатный суп на пятьдесят калорий, картофельный салат – он дешевый, всего тридцать, и… – но тут Билли отобрала у него книгу и мрачно унесла ее в кухню.

– Ты вообще еды не заслуживаешь, – сообщила она с достоинством, вернувшись в столовую.

– Нет? – спросил Бертрам, подняв бровь. – Ну, насколько я понял, еды здесь никому толком не достанется.

До ответа Билли не снизошла.

Несмотря на насмешки Бертрама, Билли несколько дней готовила еду в соответствии с чудесной таблицей, приведенной в книге. Бертрам, видя перед собой тарелку, каждый раз интересовался, ест ли он белки, жиры или углеводы, и громко сожалел о том, что еда может содержать на калорию меньше или больше, угрожая тем самым «балансу».

Билли то смеялась, то фыркала. Но вскоре она наткнулась на журнальную статью о подделке еды и немедленно преисполнилась ужаса: может быть, она медленно убивает всю семью. Тогда она забыла о белках, жирах и углеводах и принялась толковать о формальдегиде, бензоате натрия и салициловой кислоте.

А потом Билли обнаружила некую школу, в которой преподавали экономику домашнего хозяйства и домашнюю гигиену. Билли исследовала этот вопрос и загорелась энтузиазмом. Она сказала Бертраму, что там учат всему, совершенно всему, что ей хотелось бы знать, и стала самой преданной ученицей, хотя Бертрам возражал, что она знает уже очень много, более чем достаточно. Посещение школы отнимало, конечно, время, но каким-то образом она его находила.

Бежали дни. Матери Элизы стало лучше, но дочь пока не могла покинуть ее. Наступила теплая погода. Билли очень похудела и побледнела, честно говоря, она работала слишком много, но не признавалась в этом даже самой себе. Поначалу новизна этой работы и стремление справиться с ней во что бы то ни стало придавали ей сил. Но новизна сменилась привычкой, а приобретя некоторую уверенность в себе, Билли обнаружила также, что у нее есть спина, которая иногда болит, и руки, которые порой отказываются подняться от усталости. Впрочем, был один способ, который всегда вдохновлял ее на новые свершения и заставлял на время забыть о больной спине и усталости – приятная мысль, что теперь-то Бертрам не посмеет сказать, будто она о нем не заботится.

Бертрам поначалу часто и бурно протестовал против увлечения жены «этой мерзкой домашней работой», как он ее аттестовал. Но шло время, и хаос сменился порядком, в доме воцарился мир, на столе регулярно появлялась вкусная и красивая еда, и он постепенно принял все эти изменения и забыл, откуда они взялись. Впрочем, он иногда злился, что Билли постоянно устает или слишком занята, чтобы куда-то с ним пойти. Но в последнее время он и возмущаться перестал, поскольку новое «Лицо девушки» полностью его занимало, все его мысли и большая часть времени были посвящены изображению красоты.

К пятнадцатому июня картина была закончена. Бертрам наконец посмотрел по сторонам. Он понял, что лето уже наступило, но у него нет никаких планов. Он узнал, что Уильям уехал на Запад в двухнедельную деловую поездку. А потом, неожиданно придя домой в четыре часа, он не обнаружил дома жены. В этот день он особенно хотел ее увидеть, потому что повстречал троих людей, которые его не на шутку встревожили.

Первой была тетя Ханна, которая сказала:

– Бертрам, где Билли? Она уже неделю не бывала в Приложении, а в последний раз выглядела совсем больной. Я очень за нее беспокоюсь.

Потом он говорил с Сирилом.

– А где Билли? – внезапно спросил Сирил. – Мари говорит, что она уже две недели не заглядывает. Мари боится, что она заболела. Дескать, Билли плохо выглядела при последней встрече.

Встреча с Калдервеллом стала последней каплей. Он сказал:

– Господи, Хеншоу, где вы прячетесь? А где ваша жена? Никто из нас уже много недель ее не видел. Она с нами не поет, не играет нам и уже целый месяц отказывается с нами куда-то ездить по воскресеньям. Мисс Грегори говорит, что она тоже давно ее не видела и что Билли всегда отговаривается занятостью. А еще мисс Грегори говорит, что Билли стала совсем худая и бледная и что, наверное, она слишком много занимается домом. Надеюсь, она здорова?

– Что вы, Билли в полном порядке, – легко ответил Бертрам, стараясь казаться беззаботным.

Но, расставшись с Калдервеллом, он немедленно побежал домой и не обнаружил там Билли – по крайней мере, не сразу. Сначала он наведался в кухню и столовую и тут же вспомнил, что в последнее время всегда искал ее в кухне или столовой. На этот раз ее там не было.

На кухонном столе лежала открытая книга, и Бертрам машинально взглянул на нее. Это была сильно захватанная поваренная книга, открытая на когда-то чистом развороте, теперь покрытом разными надписями. Под печатным заголовком «Что нужно помнить», он прочитал такие сентенции:

«Рис разваривается так, что в доме кончаются все кастрюли, а шпинат, наоборот, усыхает».

«Свекла выкипает насухо, если выглянуть в окно».

«В печенье, тесто для которого как будто размешивали ржавой кочергой, просто было слишком много соды».

Были там и другие записи, но Бертрам вдруг увидел следующую страницу. Билли переправила «Что нужно помнить» на «Что нужно забыть» и написала там всего четыре слова: «Ожоги», «Порезы», «Вчерашние неудачи».

У Бертрама вдруг перехватило горло, он бросил книгу и возобновил свои поиски. Обнаружив жену, он чуть не вскрикнул – она лежала на кровати, сжавшись в комочек, и тряслась от слез.

– Билли! Что случилось? – спросил он.

Билли села и торопливо вытерла глаза.

– Бертрам, это ты? Я не слышала, как ты пришел. Ты сказал, что вернешься не раньше шести.

– Билли, что все это значит?

– Ничего. Я… просто устала.

– Что ты делала? – спросил Бертрам резко, почти строго. Как он раньше не замечал, что у жены провалились щеки? – Билли, чем ты занималась?

– Ну ничем особенным. Подметала, мыла пол, чистила рефрижератор…

– Мыла! Чистила! Я думал, этим занимается миссис Дургин.

– Да, то есть занималась, но она не смогла прийти. Она сломала ногу, упала со стремянки, когда была у нас три дня назад. Так что мне пришлось делать все самой. А вчера все пошло совсем плохо. Я обожглась, и порезалась, и переложила соды, и мне казалось, что я совсем ничего не знаю. – И Билли снова бросилась головой в подушку и зарыдала.

Осторожно, но решительно Бертрам поднял жену на руки и перенес ее в большое кресло. Там он успокаивал ее и гладил, как усталого ребенка – которым она и была на самом деле.

– Билли, это не может так продолжаться, – сказал он наконец непреклонно.

– Что это?

– Это все… домашнее хозяйство.

Билли выпрямилась.

– Бертрам, это несправедливо! Ты не можешь… Нельзя… Только сегодня… Я могу! Я это делаю уже много дней подряд, и все идет хорошо, пусть даже они говорят, что я на это неспособна.