Элина Лунева – Настенька (страница 21)

Солнце уже почти по весеннему пригревало, но высокие ели с заснеженными лапами и макушками, не позволяли пробиться его лучам на проложенную санями тропу, что извилистой лентой петляла мимо этих хвойных красавиц.

Где-то на ветке застрекотала сорока, а где-то застучал дятел. Вдыхая полной грудью холодный воздух, так я и шла углубляясь в лес, стараясь держаться видимой тропы, пока не оказалась на небольшой развилке. Основная дорога, проложенная санями, уходила вперёд в лес, а с права от неё шла небольшая утоптанная тропинка, ведущая к низкой деревянной оградке и тёмным покосившимся воротам с вырезанным на них православным крестом.

Обернувшись назад, я прикинула, что где-то там, в противоположной стороне от кладбища, находится избушка покойной бабки Ядвиги. И по идее, мне нужно было идти именно туда, но почему-то меня тянуло в противоположную сторону. Какое-то странное чувство подталкивало меня к кладбищу.

Решив не сопротивляться провидению и довериться интуиции, я вновь обернулась, и решительно зашагала в сторону видневшихся захоронений.

Передо мной было кладбище с темными деревянными крестами и заснеженными холмиками могил. Разглядывая открывшуюся передо мной картину, слова сами собой слетели с моих уст:

Шапки снежные на ели, комья снега на дубах.

Отыгрались вдруг метели, тишина стоит в полях.

Небо серое — смурное, горизонт вдали седой.

На подлете темной тенью, кружит ворон молодой.

Осыпаются наряды — тяжесть снега велика

И летят к земле плеяды, оставляя след, пыля.

Шёпот вздоха снежной пыли нарушает тишину,

А внизу лежат могилы — это кладбище в лесу.

Кладбище произвело на меня удручающее впечатление своей какой-то унылостью и однообразностью. Одинаковые потемневшие могильные кресты с неровно вырезанными письменами высились над заснеженными холмиками могил.

Возможно, в моей памяти были ещё слишком свежи воспоминания о ровных аккуратных рядах захоронений на кладбищах моего мира? Здесь же не было памятников и красивых надгробий, не было кованных ажурных оград, не было и табличек с датами рождения и смерти усопших. Просто одноликие однотипные кресты с грубо вырезанными на них именами покойных.

Внимательно оглядев нестройные ряды могил, я всё-таки смогла заметить небольшую систему. Они располагались не лишь бы как, не хаотично, а группами.

Подойдя к небольшому скоплению могил, я оглядела припорошенные снегом кресты и стряхнула с ближайшего налипшую наледь рукавичкой. На потемневшем от времени и влаги дереве было вырезано имя какого-то Евпатия Макарова, а рядом с ним была захоронена некая Мария, ни то ого мать, ни то дочь или сестра, ни то кто-то ещё из его родственников.

Пройдя дальше, я стала вчитываться в имена похороненных людей, ища Прохоровых. И уже пройдя почти всё кладбище насквозь, я наконец-таки обнаружила искомое. Два потемневших креста очевидно принадлежали родителям Анастасии, а два относительно свежих — её братьям. Четыре ровных холмика с совершенно одинаковыми крестами словно жались к общей ограде кладбища и находились на небольшом отдалении от прочих могил. Рядом с ними, и чуть ближе к проходу, зияла чёрная дыра пятой могилы. Пустой. Моей.

Неприятная дрожь пробежала по всему моему телу. Глубокая выкопанная яма словно ждала, словно говорила мне: «Я жду тебя. Ты должна быть здесь».

Воспоминания о моём пробуждении в гробу накрыли меня с головой, и меня стало колотить ещё сильнее. Воздух вокруг словно налился морозом, а кончики моих пальцев похолодели и покрылись инеем.

Где-то рядом с еловой ветки осыпался рыхлый снег, прямо в тёмную дыру пустующей могилы. Подняв голову вверх, я увидела огромного чёрного ворона, примостившегося на той самой ветке, с которой упал снег. Его пристальный колючий взгляд словно приковывал, он словно смотрел мне в душу. Он будто говорил: «Это твоя могила. Так займи же своё место среди мертвецов!»

И как бы подтверждая мои мысли, ворон громко каркнул и недовольно переступил своими лапами на хвойной ветке. Затем он тревожно вскинулся и как-то весь ощерился, раскрыв свой клюв и нагнув голову к широко расставленным лапам. Его глаза уставились на что-то за моей спиной, и я невольно обернулась.

Среди могил бродила девочка, самый обыкновенный деревенский ребёнок лет двенадцати — тринадцати. И вроде бы всё с ней было нормально, но что-то в её облике меня всё-таки напрягло. То ли её рассеянный и потерянный взгляд в никуда, то ли её слишком плавные движения, когда она огибала ту или иную могилу. А возможно меня насторожило неестественная бледность её кожи?

Когда незнакомка приблизилась, я интуитивно отступила назад, и в этот момент волосы зашевелились на моей голове. На снегу ни осталось ни единого следа от её ног. А в следующее мгновение она просто беспрепятственно прошла через соседнюю могилу и крест, словно это была простая голограмма.

Из моего горла вырвался испуганный сдавленный крик, ноги подкосились, а я начала куда-то проваливаться…

Первое, что я почувствовала, когда пришла в себя, это были холодные замерзшие комья земли, за которые ухватились мои руки. Открыв глаза, мой взгляд уткнулся в серое низкое небо в обрамлении какого-то странного чёрного прямоугольника.

Завертев головой, я ощутила внезапно-нахлынувшую на меня панику, а в следующее мгновение из моего горла вырвался испуганный вопль.

Затравленно дыша и хватаясь за неровные стены глубокой ямы, я пыталась хоть как-то вскарабкаться вверх. Но чем старательнее и быстрее я это делала, тем хуже у меня получалось. Паника и жуткий, пробирающих до костей, страх заставляли в буквальном смысле этого слова сотрясаться всё моё тело.

Обдирая ладони в кровь о мёрзлую землю, я из всех сил старалась взобраться вверх, вылезти из этой могилы, но у меня ничего не получалось. Слёзы текли по моим щекам, тело билось в истерике, руки и ноги онемели от тщетных усилий. Всё, это был конец. Видимо, этой могиле всё-таки было суждено стать моей…

Глава 12

Данила

Бывают такие дни, когда всё буквально валится из рук. Как говорится, день не задался с самого утра. И я знал причину. Сегодня была очередная година смерти моей Глаши. Восемь годков прошло с того дня. И в этом году, как и в тот день, в том месте, где река соединялась с озером, не было льда. Деды поговаривали, что в этом месте озеро не замерзало из-за теплых ключей, что били прямо из земли. Вот и тело Настеньки нашли там же, где и тело моей несчастной Глаши обнаружили. Но только Насте повезло больше…, она смогла выжить.

Из года в год, как только приближалась година её смерти, я не находил себе места. Ничем не мог занять ни себя, ни мысли свои. Одни и те же думы и вопросы мучили меня. Мог ли я помешать её смерти? Удалось бы мне её спасти? Как прожили бы мы с ней эти годы?

Винил ли я себя в том, что случилось? Наверное, да. Не оставь я свою молодую жену тогда одну, не отправься я на ярмарку, кто знает, как бы сложилось тогда. Нет, лучше не вспоминать…

Но вопреки всем моим желания, сегодня мысли мои всё равно возвращались к Глаше.

Помню, по-молодости я был таким тетёхой, молчуном, весь в себе. С десяти лет, вместо того, чтобы гонять собак с другими мальчишками по селу, я уже вовсю помогал отцу в кузне, сначала инструменты подносил, жар держал, железо калил, а уж в четырнадцать и ковать начал. Дет с отцом не нарадовались, видя, что сын по семейным стопам пошёл. А мне же за радость было в кузне работать. Всё лучше молотом бить, нежели косой или мотыгой махать.

По соседству жила девушка Глаша, и она с пятнадцати лет прохода мне не давала, такая была зараза липучая. Всё смеялась, говорила, что буду её суженым. Вот и стал…

Не сказать, что в свои девятнадцать годков, я сильно жениться хотел. Хотя дружки мои уже все жёнами обзавелись, а кто-то уж и деток нарожал. Я и подумал, что и мне пора. А Глашенька к тому времени совсем захорошела, расцвела цветом маковым, любо-дорого смотреть. Отцы наши быстро сговорились, и на Покров уж и свадебку справили. Жили мы с молодой женой мирно и тихо, деля дом и быт без споров и ругани. Относился я к Глашеньке с добром и ласкою, ни словом, ни делом старался не обижать её. И думалось мне тогда, что вот она жизнь семейная: тихая, спокойная, размеренная и, наверное, счастливая. На тот момент я ещё не понял, счастлив ли я был. Наверное, счастлив.

Но вот через несколько месяцев закручинилась Глашенька, всё о чём-то думала, со мной мало разговаривала, подолгу одна гулять уходила, а через какое-то время и постель делить со мной перестала.

Помню, как попросил я у бабки Ядвиги травы лечебной для Глашеньки, думал, хворь какая с ней приключилась. На что бабка сама пообещала в дом к нам наведаться, да осмотреть молодую жену.

Травница появилась на пороге нашего дома на следующее же утро. Попросила дать воды напиться, приняла из рук Глашеньки полный ковш воды, отпила половину и, внимательно осмотрев её, удалилась восвояси, так ничего и не сказав.

На другой день я в кузне один работал, когда Ядвига ко мне зашла:

— На-ка, милок, для жены твоей, — протянула мне бабка полный мешочек какой-то сушеной травы.

— Поможет от хвори? — взволнованно спросил я у травницы.

— От мутницы поможет, живот сбережёт, чтоб нет так выворачивало.

И видя моё непонимание, бабка пояснила: