Элина Лунева – Настенька (страница 22)

— Тяжёлая она, непраздная. Понял?

Немея от услышанного, я забрал мешочек с травой и охрипшим голосом спросил:

— И как давно?

Бабка хмыкнула:

— Уж месяца два.

Холодок пробежал по моей спине.

— Уверена? — хмуро переспросил я, — Не могла ты ошибиться, старая? Может три?

Бабка как-то подбочилась и недобро прищурилась:

— Я хоть и старая, да вижу чётко. Два месяца она тяжёлая, метки на ней яркие.

После услышанных слов, в моей душе словно оборвалось что-то. Постель наша уж как более трех месяцев была холодна. Глашенька меня сторонилась, на ласки мои не отвечала, я же не зверь-какой силой её брать. Думал, захворала, а оно вон как оказалось. Не от меня стало быть дитя носит.

— Неужто нагуляла? — изумилась старуха, догадываясь.

— Ты думай, что говоришь, старая! — осёк я женщину, — Мой тот ребёнок, — добавил я, как отрезал, обрывая весь дальнейший разговор.

С того момента во мне что-то умерло. Несколько раз я пытался поговорить с ней, всё выяснить, но не мог, рот открою и ни звука не выдавлю. Так и ходил мрачнее тучи. Всё чаще задерживался в кузне до самой ночи, а утром ещё за светло старался скорее покинуть дом. Жизнь такая становилась в тягость.

А через месяц из соседнего села дядька Филипп приехал, собирая кузнечные изделия на ярмарку. Вот я и подрядился с ним вместе в Князев посад ехать. А по возвращении узнал я, что нет у меня больше жены, и ребёнка тоже не будет.

Горькие воспоминания прошедших лет снова давили тяжёлым камнем. Восемь лет прошло, а помнилось всё, словно вчера случилось.

Не разбирая дороги, ноги мои вывели меня на лесную тропу прямо к кладбищу. Каждый год, не помня себя, я приходил сюда, и стоя у её могилы, спрашивал: что сделал я не так? Неужто не люб я ей был? Неужто не ласков? Целовал не сладко, да ласкал не жарко? Кто же ей другой приглянулся, что она потеряла голову и стыд, забыв о семье и долге?

Вот он, крест её, да могилка снегом припорошенная. Земля провалилась совсем, подсыпать бы надобно, да крест поправить, а то покосился уж.

Стараясь не размышлять о горьком, я занимал свои мысли чем угодно, лишь бы больше не травить свою вымученную душеньку бесполезными терзаниями.

Вторя моему подавленному настроению, где-то за моей спиной громко гаркнул ворон, а затем ещё раз и ещё. Его громкий крик больно резал уши, нарушая это мертвое лесное безмолвие.

Раздражённо обернувшись, я уже хотел было вернуться на тропу, но назойливая птица, словно почувствовав мои намерения, преградила мне путь, взлетев перед моим лицом и громко хлопая своими чёрными крыльями.

— Ох, не к добру всё это, — вслух произнёс я, а затем прикрикнул, — Прочь поди! Улетай, — замахнулся я рукавицей на лесную тварь.

Но ворон и не думал отставать. Громко гаркнув, он больно клюнул меня в ладонь, а затем полетел к краю кладбища, продолжая кружить в воздухе и громко каркать так, что с соседних елей стал осыпаться снег.

Эта странная птица словно куда-то меня звала. И поддавшись наитию, я сделал несколько шагов и оказался возле свежевыкопанной могилы. Той самой, в которой должны были схоронить Настеньку.

Глаза мои сами собой округлились, увидев на дне ямы что-то.

— Настя? — в ужасе прошептал я, — Настенька!

Всю дорогу, пока я нес девушку домой, в сознание она так и не приходила. До её дома было рукой подать, нежели до моего или до дома старосты, поэтому не раздумывая я сразу направился к её избе, благо она была сразу на выходе из лесу.

— Давай, девонька, крепись, не замерзай, — ободряюще проговорил я девушке, втаскивая её в дом. Хорошо, хоть она догадалась на затвор двери не запереть, а то пришлось бы ломать.

Уложив девицу на широкую лавку возле печи, я быстро скинул с себя тулуп и телогрейку, и принялся спешно раздевать девушку.

— Руки-то словно лёд, — в ужасе прошептал я и принялся с силой растирать ей кисти, локти и плечи.

Бросившись к печи, я раздул затухающие угли и подкинул побольше дров. Пламя тут же занялось, а я же вернулся к Настеньке.

Так, сарафан долой, чулки тоже, верхнюю сорочку туда же. Я уже почти догола раздел несчастную девочку, отбросив прочь её мокрую заледенелую одежонку. Ей необходимо было согреться, а для этого требовалось снять с неё мокрое бельё, хорошенько её обтереть и укутать во что-то сухое и тёплое.

На девушке оставалась лишь тонкая нижняя сорочка, длиной немого выше колена, влажная ткань которой прилипла и не скрывала все прелести стройного юного тела.

— Матерь божья! — выдохнул я пересохшими губами, ведь ничего прекраснее я никогда в своей жизни не видел.

Передо мной лежала юная дева такой нереальной, такой удивительной красоты, что дух захватывало.

Настенька застонала и открыла свои глаза. А дальше кровь зашумела в моих ушах, а сердце заколотилось так, что я думал, оно вырвется из груди. О, это взгляд, от которого воспламеняется кровь!

Она приподнялась и протянула ко мне свои руки. Я словно обессиленный рухнул перед ней на колени и кинулся в её объятия, словно в омут с головой.

— Какой же ты горячий, Данилушка, — прошептала девушка, прежде чем я запечатал её мягкие уста поцелуем.

Влажная ткань её сорочки затрещала под натиском моих нетерпеливых ладоней. Она обвила мою шею руками и притянула меня ещё ближе к себе, пылко отвечая на мои ласки и поцелуи.

Поняв, что ещё чуть-чуть, и я уже буду не в силах остановиться, я невероятным усилием воли оторвался от трепещущей девушки и, отшатнувшись, вжался всем телом в противоположную стену, дабы устоять и не поддаться соблазну.

— Я вся в дыму, Данилушка, я вся в тумане, — маняще прошептала мне Настенька, вновь посмотрев на меня своими неестественно-синими глазами, подёрнутыми проволокой. Она чуть приподнялась и снова призывно протянула мне руки.

Больно закусив губу, я заставил себя отвернуться, не в силах смотреть на это обнажённое соблазнительное тело.

Закрыв глаза, она вновь упала на лавку, и тут её охватила дрожь. Настенька металась из стороны в сторону, сотрясаясь всем телом в лихорадке. Веки её были опущены, а влажные губы приоткрыты. Какое-то невнятное бормотание то и дело срывалось с её уст. Коса её совсем расплелась, теперь её блестящие каштановые волосы окутывали тело, плечи и руки юной красавицы, спадая с лавки на пол тёмными блестящим волнами.

— Она в бреду и не понимает что творит, — уговаривал я сам себя, стараясь взять себя в руки и пятясь к двери. А в следующий момент я уже сломя голову бежал прочь.

Глава 13

Легкие прикасания к моему лицу, окончательно выдернули меня из череды беспокойных сновидений. Никогда ещё в моей прошлой, ну и теперешней тоже, жизни мне не снилась подобная белиберда. Начиная от погребения заживо в холодной могиле, заканчивая эротическими сценами с участием местного кузнеца.

— Настенька, — раздалось где-то рядом знакомое причитание, и на мой лоб снова легла холодная мокрая тряпка.

— Матрёна, ну прекрати. Всё со мной в порядке, — простонала я, отбрасывая со своего лба сырое полотенце.

Открыв глаза и внимательно оглядевшись вокруг, я обнаружила себя лежащей на лавке возле печи, за окнами моей избы было светло и даже солнечно, а рядом со мной перетаптывалась обеспокоенная Матрёна.

— У тебя жар, — снова запричитала женщина, заставляя меня немного поморщиться.

— Нет у меня никакого жара, — отбросив в сторону лоскутное одеяло, я опустила ноги на студёный пол, и только потом оглядела себя.

Н-да, а посмотреть было на что. На мне красовались изодранные лохмотья моей нижней рубахи или сорочки, которая обычно заменяла мне часть нижнего белья.

Ну и видок!? И где это я так умудрилась разодрать свою одежду? И с чего это Матрёна, бросив все свои дела, прибежала ко мне с самого утра?

— Матрён, тебе чего с утра пораньше не спится? — выдавила я из себя неловкую улыбку и постаралась, чтобы мои слова не прозвучали грубо.

— Так с вечера ещё, — устало ответила подруга и, увидев моё удивленное лицо, пояснила, — Давеча вечером прибежал к нам в дом кузнец, сам ни жив, ни мёртв, руки трясутся, говорит, что помощь сочно нужна Настеньке.

Она задумчиво посмотрела на полуголую меня, а я же, спохватившись, принялась спешно переодеваться в более подходящую одежду.

События вчерашнего дня начали всплывать в моей голове, заставляя сначала похолодеть от ужаса от воспоминаний о кладбище и холодной могиле, которая и вправду могла стать моей вот уже второй раз, а затем я вспомнила жаркие объятия кузнеца, его ласковые тёплые руки и жадные губы…

От последних мыслей меня основательно повело, что я даже, нащупав рукой край стола, спешно ухватилась за него и плюхнулась на лавку. Я была сама от себя в шоке, а точнее от того, что чуть сама не учудила вчера. И с чего вдруг меня так накрыло? Я никогда ранее за собой ничего подобного не замечала, а тут просто взрыв какой-то. Никогда в обеих своих жизнях я не испытывала такого сильного сексуального желания. И это меня очень насторожило, и даже испугало.

Конечно, Данила — парень хоть куда, высокий, статный, даже в какой-то степени его можно было назвать красивым. И конечно он мне нравился, чего уж тут лукавить. Но вот так кидаться на постороннего мужика? Это как-то уж слишком, даже для меня.

А может всё дело в гормонах? Мне же вроде как пятнадцать, как раз самый такой возраст, когда в крови подростка бушует такой коктейль гормонов, что ещё и не то могло произойти. Хотя, подростком я была лишь по меркам своего прошлого мира. Здесь же, девушек выдавали замуж начиная с четырнадцати лет. Так и я в свои пятнадцать вовсю уже считалась барышней на выданье. А если в ближайший год ко мне никто не посватается, то ещё через год — другой меня уже посчитают перестарком, как например Дарью Морозову, которой было около двадцати.