Элиф Шафак – Остров пропавших деревьев (страница 57)
– Для деторождения,
– А как насчет бонобо?
– Никогда не слышала о таких.
Достав телефон, Ада показала тете картинку.
Картинка явно не впечатлила Мерьем.
– Это обезьяны. А мы люди.
– Мы унаследовали почти девяносто девять процентов ДНК от бонобо. – Ада спрятала телефон в карман. – В любом случае, по-моему, вы слишком многого ждете от женщин. Вы хотите, чтобы они жертвовали собой ради благополучия остальных, пытались всех ублажить, соответствуя при этом стандартам красоты, далеким от реальности. Что явно несправедливо.
– Мир вообще несправедлив, – заметила Мерьем. – Если камень падает на яйцо, яйцу не позавидуешь, а если яйцо падает на камень, яйцу все равно не позавидуешь.
Ада пристально посмотрела на тетю:
– По-моему, мы, женщины, не должны так безжалостно к себе относиться.
– Никогда не говори «аминь», если просишь у Всевышнего невозможного.
– Здесь нет ничего невозможного! Почему нельзя уподобиться канадским казаркам? Самцы и самки казарок практически не отличаются друг от друга. И, кроме того, у большинства самок даже нет броских перьев. Обычно самец выглядит более ярко.
– Извини, нам это не подходит, – покачала головой Мерьем. – У нас, у людей, действуют другие правила. Женщинам необходимо красивое оперение.
– Зачем?
– Потому что в противном случае на ее мужчину спикирует другая женщина и уведет его. И, уж можешь мне поверить, когда птица достигает моего возраста, ей вовсе не хочется куковать в одиночестве.
И Ада прекратила задавать вопросы, но не потому, что согласилась с тетей, а потому, что в очередной раз почувствовала, какое ранимое и робкое существо скрывается под маской энергичной и самоуверенной женщины.
– Я учту, – сказала Ада. – У вас, случайно, не осталось еще каких-нибудь хозяйственных советов?
Взгляды на вещи
Костас сидел за компьютером в своем кабинете – бывшем сарае для рассады и инструментов, – черты лица заострились в голубом свете экрана. Это убежище Костас устроил собственными руками; стол был завален документами, книгами, научными статьями. Время от времени он смотрел в окно, задумчиво поглядывая на сад. Теперь, когда циклон «Гера» миновал, в воздухе чувствовалось нечто новое: ощущение хрупкого мира, наступившего после яростной битвы. Через пару недель наступит весна, и можно будет откапывать фиговое дерево.
В тот день, когда умерла Дефне, Костас уже неделю находился в Австралии, куда отправился во главе экспедиции международной группы ученых. После мощных лесных пожаров в этой стране, уничтоживших обширные участки леса, Костас с коллегами должны были установить, отличается реакция на пожар деревьев, перенесших в прошлом засуху или экстремальное тепло, или деревьев, предки которых некогда перенесли подобные травмы, от реакции остальных древесных видов.
Ученые провели многочисленные исследования многолетней растительности на обогащенной золой почве, сосредоточившись в основном на обычных видах Eucalyptus grandis. Саженцы выживших растений были подвергнуты в лабораторных условиях воздействию сильного огня, в результате чего удалось обнаружить, что деревья, чьи предки оказались в экстремальных условиях, реагировали на негативные воздействия более оперативно, продуцируя больше белка для защиты и регенерации клеток. Эти открытия находились в согласии с более ранними исследованиями, согласно которым идентичные виды тополей, выросших в одинаковых условиях, но в разных местах, по-разному реагировали на негативные воздействия, такие как засуха, в зависимости от того, откуда они были родом. Могло ли это означать, что деревья не только обладали своеобразной памятью, но и передавали ее по наследству?
Костасу не терпелось поделиться своим открытием с женой, однако он не смог связаться с ней по телефону. В тот же день он повторил попытку, попробовав дозвониться на городской номер и на мобильник Ады, с тем же успехом.
В ту ночь он так и не сомкнул глаз; что-то мучительно сжимало грудь, будто вокруг тела обвилась гигантская змея. В три часа утра телефон у его постели внезапно ожил. Голос Ады, практически неузнаваемый; слова перемежались судорожными вздохами, не менее отчаянными, чем всхлипывания. Неоновые огни вывески рядом с отелем пробивались сквозь плотные шторы, мигая оранжевым и белым, а потом снова – кромешная тьма. Когда Костас мыл в ванной лицо перед зеркалом, оттуда на него смотрели глаза испуганного незнакомца. Оставив свою команду, не завершив эксперимента, Костас вызвал такси до аэропорта и первым же рейсом вернулся в Лондон.
Костас с детства любил деревья. Они дарили ему утешение. Его собственное святилище. Он постигал жизнь через краски и плотность их ветвей и листвы. Однако столь глубокое восхищение растениями заронило в его сердце странное чувство вины, как будто, уделяя так много внимания природе, он упускал нечто такое, быть может, не столь критичное, но не менее важное и непреодолимое: человеческие страдания. При всей своей любви к миру деревьев, с его сложной экосистемой, не пытался ли он тем самым окольным путем избежать повседневных реалий политики и конфликта на острове? Где-то в глубине души Костас понимал, что люди, особенно из близкого окружения, видят вещи именно в таком свете, однако все его существо яростно противилось подобной мысли. Костас всегда искренне верил в недопустимость установления каких-либо приоритетов в том, что касается человеческих страданий и страданий животных, превалирования прав человека над правами животных или, по крайней мере, прав человека над правами растений. При этом Костас знал, что, озвучив свои идеи, он не на шутку оскорбит многих своих соотечественников.
Когда, вернувшись в Никосию, Костас наблюдал за работой КПБВ, у него вдруг возникла крамольная мысль, хотя и вполне безобидная, коли на то пошло. Найденные и извлеченные из земли тела пропавших без вести передадут их близким, чтобы те могли устроить достойные похороны. Но и останки погибших, которым не суждено быть найденными, не окажутся брошенными на произвол судьбы. О них позаботится природа. Дикий тимьян и сладкий майоран прорастут из той же самой почвы, земля разверзнется, подобно трещине в окне, открывая путь для новых возможностей. Мириады птиц, летучих мышей и муравьев унесут семена далеко-далеко, где те дадут новые побеги. И невинные жертвы удивительным образом продолжат жить, потому что природа именно так поступает со смертью: превращает внезапный конец в новое начало.
Дефне понимала, что чувствует Костас. За много лет у них, естественно, возникали разногласия, но супруги научились признавать существующие между ними различия. Они выглядели неподходящей парой, и отнюдь не только потому, что Дефне – турчанка, а Костас – грек, а скорее потому, что они были полностью противоположными натурами. Для Дефне человеческие страдания играли первостепенную роль, а достижение справедливости являлось конечной целью, тогда как для Костаса жизнь человека, при всей своей бесспорной ценности, не имела особого приоритета в экологической цепи.
У Костаса ком встал в горле, когда он посмотрел на фотографию на письменном столе, сделанную во время поездки в Южную Африку, – только они втроем. Кончиком указательного пальца он дотронулся до лица жены, затем обвел улыбающиеся губы дочери. Дефне ушла навеки, но ведь Ада была здесь, и он опасался, что теряет ее. В прошлом году он замкнулся и ушел в себя, облако летаргии тяжело нависало над всем, что он говорил и не мог сказать.
А ведь когда-то они были очень близки, отец и дочь. Словно бард, каждая песенная история которого была пронизана тревожным ожиданием, Костас рассказывал дочери о распускавшихся в ночи космеях с запахом шоколада, о медленно растущих литопсах – цветущих камнях, – которые удивительно напоминали разноцветную гальку, а также о Mimosa pudica – растении, настолько застенчивом, что оно съеживалось при малейшем прикосновении. При виде зарождающегося у Ады интереса к природе Костас чувствовал, как на сердце становится теплее; он всегда терпеливо отвечал на ее бесконечные вопросы. В то время связь между отцом и дочерью казалась настолько сильной, что Дефне наполовину в шутку, наполовину всерьез говорила:
– Я ревную. Ты только посмотри, как Ада тебя слушает! Она восхищается тобой, дорогой.
Однако этот период в жизни Ады – именно период, независимо от его продолжительности – уже закончился. Сейчас, когда дочь смотрела на Костаса, то видела его слабости, комплексы и уязвимость. Быть может, когда-нибудь в будущем в их отношениях снова случится светлый период. Хотя и не сейчас. Костас закрыл глаза, вспоминая Дефне: ее умные глаза, печальную улыбку, внезапные вспышки злости, обостренное чувство справедливости… Что бы сейчас сделала Дефне на его месте?
Повинуясь порыву, Костас встал, вышел из-за стола, прошел по коридору, соединяющему кабинет с домом; от смены освещения резало глаза. Костас обнаружил, что дверь в комнату дочери открыта. Ада, с небрежно заколотыми карандашом волосами, сидела, сосредоточенно глядя в телефон; выражение нервозной задумчивости на ее лице напомнило Костасу о покойной жене.