Элиф Шафак – Остров пропавших деревьев (страница 55)
Я узнала от своей знакомой лесной мыши, что Дефне тоже участвовала в этих переговорах, ставших необходимым фундаментом для достижения взаимного доверия перед началом масштабных поисковых работ.
Поделившись со мной этой информацией и полакомившись моими фигами, лесная мышь пошла дальше по своим делам. Больше я ее не видела. Однако перед уходом она упомянула, что автором последней книги, которую она прогрызла, был некий Овидий. Мыши очень понравился его слог, и из тысячи увиденных ею строк одна особенно врезалась в память:
Однажды эта боль принесет тебе пользу.
Я надеялась, что Овидий был прав и в один прекрасный день в не столь отдаленном будущем вся эта боль принесет пользу родившимся на острове будущим поколениям: внукам тех, кто прошел через эти невзгоды.
Если вы отправитесь на Кипр сегодня, то найдете надгробия греческих вдов и турецких вдов с надписями, сделанными на разных языках, но содержащими одну и ту же просьбу:
Часть шестая
Как откопать дерево
Интервью
В канун Нового года они решили устроить скромный обед, ничего особенного, хотя обед, приготовленный Мерьем, по определению не мог быть простым. Твердо вознамерившись подсластить окончание этого нелегкого года и поднять настроение приятным теплом в желудке, Мерьем использовала все ингредиенты, которые смогла обнаружить в шкафах, чтобы устроить самый настоящий пир. Когда часы пробили полночь и за окном стали запускать фейерверки, Ада, так и быть, позволила взрослым себя обнять, остро чувствуя, как ее обволакивает их любовь – мягкая, но прочная, словно ткань, сотканная из волокон здоровых растений.
На следующий день Мерьем начала паковать вещи, однако после всех сделанных в восточной части Лондона покупок ей с большим трудом удалось застегнуть молнию на чемоданах с Мэрилин Монро. Весь день Мерьем провела с Адой на кухне, желая обучить племянницу хотя бы основам кулинарии и дать парочку «женских советов».
– Послушай, Адасим, тебе нужна женская ролевая модель. Быть может, я в твоих глазах и не тяну на роль модели, но я как-никак уже много лет остаюсь женщиной. Можешь звонить мне в любое время. Я тоже буду тебе позванивать, если не возражаешь.
– Конечно.
– Мы сможем поболтать о чем угодно. Возможно, у меня нет ответов на все вопросы. Как у нас говорят, если бы лысый знал средство от выпадения волос, то непременно намазал бы им голову. Но я всегда готова тебе помочь. И уже не буду так далеко, как раньше. Обещаю.
Окинув тетю долгим задумчивым взглядом, Ада спросила:
– А как насчет интервью? Может, дадите его до отъезда?
– Домашнее задание? Ой, совсем забыла! Давай сделаем это прямо сейчас. – Мерьем расплела косу и снова ее заплела. – Но сперва попьем чайку. Хорошо? Чтобы лучше соображать.
Когда самовар закипел, наполнив кухню паром, Мерьем, достав два стакана, наполнила их до половины чаем, затем долила один стакан горячей водой, а другой, слегка нахмурившись, – молоком.
– Спасибо. – Ада никогда не была большой любительницей чая. – Ну как, готовы?
– Готова, – ответила Мерьем.
Ада нажала кнопку записи на телефоне и открыла лежавшую на коленях тетрадь.
– Хорошо. Расскажите о вашем детстве. У вашей семьи был сад? И в каком доме вы жили?
– Да, у нас был сад. – Лицо Мерьем просветлело. – Там цвели мимоза и магнолии. Я выращивала томаты в горшках… Во дворе у нас росла шелковица. Мой папа всего добился сам. Он был известным шеф-поваром, хотя дома редко готовил. Ведь это чисто женская работа.
– У вас было счастливое детство?
– Мое детство можно разделить на две половины. Первая половина была счастливой.
– А вторая? – уточнила Ада.
– Все менялось. Перемены буквально носились в воздухе. У нас говорили, что греки и турки – как плоть и ноготь. Нельзя отделить ноготь от плоти. Похоже, они ошибались. Это оказалось совсем легко. Война – ужасная штука. Любая война. Но возможно, нет ничего хуже гражданских войн, когда добрые соседи становятся злейшими врагами.
Ада внимательно слушала рассказ тети о жизни на Кипре: о том, как летом в жаркие ночи они с Дефне, расстелив матрасы на веранде, спали на открытом воздухе под тонкой белой сеткой от комаров и считали звезды над головой; как радовались, когда соседка-гречанка угощала их цукатами из айвы, хотя больше всего любили
– Представь, Адасим, приезжает откуда-то издалека белокурый светлокожий солдат, ни разу в жизни не видевший такого солнца, и останавливается здесь исключительно для того, чтобы помешать тебе убить ближайших соседей, а им – убить тебя. Очень печально. Да? Ну почему нельзя жить в мире и согласии без солдат и автоматов? – Мерьем замолчала, отрешенно глядя в пустоту, затем повернулась к племяннице. – Скажи, а вам в школе рассказывают о Кипре?
– В общем-то, нет.
– Я так и думала. Всем этим туристам, приезжающим к нам на остров, нужны лишь солнце, море и жареные кальмары. Только, ради Бога, никакой истории, это так угнетает! – Мерьем глотнула чая. – Раньше я из-за этого жутко расстраивалась. Впрочем, сейчас думаю, может, они и правы. Если оплакивать все горести этого мира, то в конце концов можно остаться без глаз.
С этими словами Мерьем села с легкой улыбкой на губах, которая мигом исчезла после следующего вопроса Ады.
– Я еще могу понять, почему бабушки и дедушки не смогли принять брак моих родителей. Другое поколение как-никак. Им через многое пришлось пройти. Но вот чего я категорически не могу понять, так это того, почему мои собственные родители никогда не говорили о прошлом, даже когда переехали в Англию. С чего вдруг такие недомолвки?
– Сомневаюсь, что смогу ответить на твой вопрос. – В голосе Мерьем послышалась явная настороженность.
– Вы все же попробуйте. – Наклонившись вперед, Ада выключила запись. – Между прочим, это не для школы. А для меня.
Недомолвки
Через девять месяцев после рождения Ады Дефне решила возобновить работу в Комитете по пропавшим без вести. Она искренне верила, что, даже находясь в двух тысячах миль от Кипра, может способствовать поискам пропавших без вести. Она начала посещать сообщества иммигрантов с острова, обосновавшихся в различных районах и пригородах Лондона. Ей особенно хотелось пообщаться с пожилыми людьми, прошедшими через ужасы гражданской войны и, возможно, желавшими в конце жизни поделиться кое-какими секретами.
Осенью Дефне, надев синий тренчкот, практически каждый день обходила улицы с табличками на греческом и турецком языках. Дождь барабанил по мостовой, потоком стекая по водосточным желобам. И почти всегда после дружеской болтовни кто-нибудь непременно указывал Дефне на тот или другой дом, где она могла найти то, что ей было нужно. Семьи, с которыми она таким образом общалась, встречали ее тепло и радушно, угощали чаем и выпечкой. И все же между ними витала тень недоверия, открыто не высказанного и тем не менее явственно ощущавшегося всеми присутствующими.
Иногда Дефне замечала, что дедушка или бабушка проявляли готовность говорить, когда остальных членов семей не было рядом. Потому что старики помнили. Воспоминания, ускользающие и обрывочные, словно клочья шерсти, развеянные ветром. Многие из этих людей, выросших в деревнях со смешанным этническим составом, говорили и по-гречески, и по-турецки, а некоторые, оказавшись в цепких лапах Альцгеймера, сползали по холмам времени в языки, забытые много десятилетий назад. Кто-то лично видел зверства, кто-то слышал о них, хотя были и такие, которые, по мнению Дефне, явно хитрили.
Именно в ходе этих непростых бесед Дефне поняла, что руки – самая честная часть тела человека. Лица прятались за тысячью масок. Глаза лгали. Губы лгали. Но руки – практически никогда. Дефне видела спокойно лежавшие на коленях руки стариков – иссохшие, морщинистые, в печеночных пятнах, скрюченные, венозные. Разумные и совестливые. Каждый раз, как Дефне задавала неудобный вопрос, руки отвечали ей на собственном языке: суетливыми движениями, жестами, обгрызенными ногтями.
Поощряя своих собеседников открыться, Дефне старалась не требовать от них больше, чем те были готовы дать. Однако Дефне беспокоило наличие глубоких трещин между членами одной семьи, но разного возраста. Первое поколение выживших – то, что пострадало сильнее всего, – несло свою боль близко к поверхности; воспоминания, точно занозы, врезались в плоть, некоторые прокалывали кожу, другие оставались невидимыми глазу. Между тем следующее поколение предпочитало забыть о прошлом – как о том, что сохранилось в памяти, так и о том, что оттуда выпало. В отличие от них, третье поколение оказалось готово раскапывать прошлое и срывать печать молчания. Как ни странно, но в семьях вынужденных переселенцев, сохранивших шрамы войны и пострадавших от насилия, именно молодые обладали самой старой памятью.