Элиф Шафак – Остров пропавших деревьев (страница 18)
Дерево знает, что жизнь – это самообучение. В условиях стресса мы производим новые комбинации ДНК, новые генетические вариации. Причем это делают не только деревья в состоянии стресса, но и их молодая поросль, даже если она и не испытала аналогичной физической или экологической травмы. Вы можете смело назвать это трансгенерационной памятью. В конце концов, мы помним все по той же самой причине, по которой пытаемся все забыть, а именно: как выжить в мире, который не только не понимает, но и не ценит нас.
Для того чтобы определить наличие травмы, необходимо поискать знаки, поскольку всегда есть какие-то знаки. Трещины в наших стволах; сколы, не желающие заживать; листья, окрашенные весной в осенние цвета; кора, облезающая точно кожа при линьке. Но независимо от того, через какие испытания пришлось пройти дереву, оно всегда знает, что связано с бессчетным числом форм жизни – от настоящих опят до мельчайших бактерий и архей – и что его существование – это не случайность, а результат принадлежности к более обширному сообществу. Даже деревья разных видов демонстрируют солидарность, несмотря на существующие между ними различия, чего нельзя сказать о многих людях.
Именно боярышник сообщил мне, что с юной Адой творится неладное. И меня сразу переполнила безмерная печаль. Ведь я чувствовала, что между нами существует связь, даже если Аде на меня наплевать. Мы вместе росли в этом доме – младенец и отросток.
Летят слухи
В четверг днем Костас вошел в таверну «Счастливая смоковница», насвистывая услышанную по радио песенку «Bennie and the Jets». В последние дни передачи постоянно прерывались срочными новостями о террористической атаке в каком-либо районе острова или сообщениями об эскалации политической напряженности, и Костас мурлыкал себе под нос мелодию, словно желая продлить ее звучание, чтобы остаться в царстве легкости и красоты.
В такой ранний час посетителей в таверне еще не было. На кухне, задумчиво потирая подбородок, в одиночестве сидел шеф-повар, перед ним стояла корзинка с фигами и миска взбитых сливок. Погруженный в свои мысли, он даже не поднял головы посмотреть на вошедшего.
Йоргос, с перекинутым через плечо белым полотенцем, вытирал за прилавком бокалы.
–
– Ой, не трогай его. Он учится готовить десерт, о котором рассказывала Дефне. Рецепт ее отца, помнишь? Мы собираемся включить десерт в наше меню.
– Здорово! – Костас огляделся по сторонам. – А где Юсуф?
Йоргос мотнул головой в сторону патио:
– Он там. Поливает растения. А ты знал, что он поет им песенки?
– Неужели?
– Вот именно. И каждый день разговаривает с фиговым деревом. Клянусь Богом! Я неоднократно заставал его… И самое смешное, что когда он разговаривает с людьми, то заикается и у него каша во рту, но, разговаривая с растениями, становится прямо-таки златоустом. В жизни не встречал более красноречивого человека.
– Как странно!
– Ну да. Может, стоит превратиться в кактус, чтобы заставить его сказать мне больше двух слов. – Хихикнув, Йоргос взял с подставки очередной бокал, осторожно вытер, после чего бросил на Костаса острый взгляд. – Твоя мать приходила сегодня. Чуть раньше.
– Правда? – Костас изменился в лице.
– Да. Она спрашивала о тебе.
– С чего это вдруг? Она знает, что я иногда прихожу к тебе. Она сама посылает меня сюда с продуктами на продажу.
– Да, но она спрашивала, приходил ли ты в неурочное время. А если да, то зачем. – (Их глаза на секунду встретились.) – Думаю, кто-то видел, как ты выходил отсюда с Дефне. А на острове слухи летят быстрее сокола. Сам знаешь.
– Что ты ей сказал?
– Сказал, что ты хороший парень и мы с Юсуфом тобой гордимся. Сказал, что ты иногда заходишь по вечерам, чтобы нам подсобить. Вот и все. Сказал, что ей не о чем беспокоиться.
– Спасибо, – кивнул Костас.
– Послушай… – Йоргос отшвырнул полотенце и положил ладони на прилавок. – Я все понимаю. Юсуф понимает. Но на Кипре много таких, кто никогда не поймет. Вы, двое, должны быть осторожнее. Тебе не нужно объяснять, что дело плохо. С этого дня вы должны уходить по отдельности. Ни один посетитель не должен видеть вас вместе. Слишком большой риск.
– А как насчет персонала? – спросил Костас.
– Они надежные люди. Я им доверяю. С этим проблем не будет.
Костас упрямо покачал головой:
– А ты уверен, что наши приходы сюда вам не повредят? Я не хочу, чтобы у вас были из-за меня проблемы.
– Никаких проблем,
Костас почувствовал, как по спине пробежал холодок, изнутри поднялась зловещая волна страха.
– Сочувствую, если у тебя в жизни был неудачный опыт, но у нас все будет иначе. Наша любовь никогда не умрет.
Йоргос ничего не ответил. Только юнец способен сделать подобное заявление, и только зрелый человек способен понять его несостоятельность.
И в ту же секунду дверь отворилась и в таверну вошла Дефне, одетая в темно-зеленое платье, окантованное серебряной нитью, ее глаза ярко блестели. Попугай Чико, взволнованный ее появлением, принялся топорщить крылья и верещать:
– Дапни! Дапни! Чмоки-чмоки!
– Вот наглец! – Дефне повернулась к Йоргосу с Костасом. Ее энергичная реакция сразу же развеяла царившую в зале мрачную атмосферу. –
Костас пошел ей навстречу, широко улыбаясь, несмотря на грызущее его изнутри беспокойство.
Святые
Его мать была крайне набожной. Сколько Костас себя помнил, она всегда была такой, но с годами религия стала все больше и больше влиять на их жизнь. На деревянных полках на белых стенах, в закапанных свечным воском углах стояли на страже иконы, взиравшие из незнакомого мира и молча наблюдавшие за происходящим.
– Не забывай, что святые всегда с тобой, – говорила Панагиота. – Наши глаза замечают лишь то, что у нас под носом, но со святыми все по-другому. Они видят все,
Подростком Костас мог часами размышлять над оптической структурой глаз святых. Он вообразил, что их глаза, совсем как у стрекоз, должно быть, способны получать 360-градусную картинку окружающего, хотя и подозревал, что мать не одобрила бы подобный ход мыслей. Лично он, Костас, был бы счастлив обладать свойствами стрекозы – например, иметь возможность парить в воздухе, точно вертолет, ведь именно этот уникальный полет вдохновил ученых и инженеров во всем мире.
Его самые яркие детские воспоминания были о том, как он сидит перед горящим очагом на кухне и смотрит, как мама стряпает, ее лоб при этом медленно покрывается тоненькой пленкой пота. Мама вечно работала, о чем свидетельствовали натруженные руки: мозолистые руки, с ободранными костяшками от жестких моющих средств.
Когда Костасу было всего три года, он потерял отца, который умер от болезни легких из-за продолжительного воздействия асбеста. Черная смерть от белой пыли. Минерал, добываемый на восточных склонах Троодос, в больших количествах экспортировался с Кипра. По всему острову горнорудные компании добывали железо, медь, кобальт, серебро, пирит, хром и золотоносные породы. Международные компании получали гигантские прибыли, в то время как в шахтах, на заводах и фабриках местные рабочие мало-помалу отравлялись.
Костасу понадобились годы, чтобы узнать, что жены и дети рабочих, имевших дело с асбестом, были также подвержены вторичному воздействию этого токсичного вещества. Особенно жены. Ползучее, медленное умирание без ясного диагноза, не говоря уже о материальной компенсации. Но тогда об этом еще ничего не знали. Никто и не подозревал, что рак, начавший разъедать организм Панагиоты, возник из-за того, что она каждый день стирала рабочую одежду мужа и обнимала его по ночам в постели, вдыхая белую асбестовую пыль, осевшую у него в волосах. Панагиота была больна, хотя люди, недостаточно хорошо ее знавшие, в жизни об этом не догадались бы, глядя, как она работает в поте лица.
Костас практически не помнил отца. Он знал, что у старшего брата осталось много воспоминаний о папе, а у младшего, который тогда только родился, не осталось вообще никаких. Но Костас, средний брат, оказался в тумане, с обескураживающей иллюзией, что, если развести туманную дымку руками, можно снова увидеть лицо отца и все недостающие кусочки мозаики встанут на место, сделав картину полной.
Панагиота так и не вышла замуж, в одиночку поднимая троих сыновей. Лишенная после смерти мужа каких-либо источников дохода, она начала продавать самодельную продукцию владельцам местных магазинов, и спустя годы ей удалось создать собственный бизнес. Реальную прибыль вдове принес ликер из плодов рожкового дерева, ядреный напиток, дерущий горло и создающий в крови ощущение приятного тепла, словно от гостеприимного костра, ну а кроме того, ее брат, живущий в Лондоне, регулярно присылал ей деньги.
Сильная и неунывающая, Панагиота была одновременно любящей и строгой. Она свято верила, что злые духи повсеместно охотились на невинные души. Смола, приставшая к подошве, грязь, налипшая на колеса, пыль, попавшая в легкие, запах гиацинта, щекотавший ноздри, а также вкус мастики[9], сохранившийся на языке, – все это могло быть отравлено нечестивым дыханием злых духов. И чтобы держать их в страхе, нельзя было терять бдительности. Ведь нечистая сила по-прежнему проникала в жилища через щели в дверях, трещины в окнах, вместе с сомнениями в душах людей.