Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 32)

Хюмейра, как и многие другие дети, выросшие в этом регионе, с детства слышала песни, баллады и колыбельные на нескольких языках – турецком, курдском, арабском, персидском, армянском, сирийско-арамейском. Она слышала истории про монастырь и видела, как приезжают и уезжают туристы, журналисты, священнослужители обоих полов. Больше всего ее занимали монашки. Как и они, Хюмейра совершенно не собиралась замуж. Но в ту весну, когда ей исполнилось пятнадцать, ее внезапно забрали из школы и обручили с мужчиной, который вел дела с ее отцом. К шестнадцати годам она уже стала его женой. Муж был человеком непритязательным, бессловесным и пугливым. Хюмейра, понимая, что он не хотел этого брака, подозревала, что у него была возлюбленная, которую он не смог забыть. Время от времени она ловила его неприязненный взгляд, словно именно она была виновата в том, о чем он сожалел.

В первый год их совместной жизни она снова и снова пыталась понять мужа и его нужды. Ее собственные не имели значения. Но муж ничему не радовался, и на его лбу снова появлялись морщины, словно на окне, – стоит его вытереть, а оно снова запотевает. Вскоре после этого дело ее мужа потерпело неудачу. Им пришлось съехаться с его родственниками.

Жизнь с семьей мужа сломила Хюмейру. Ежедневно, дни напролет с ней обращались как с прислугой – с безымянной прислугой. «Жена, принеси чая. Жена, иди свари рис. Жена, постирай белье». Ее все время куда-то посылали, не давали побыть на одном месте, и у нее складывалось странное ощущение, что они стремятся оставить ее при себе, но при этом хотят, чтобы она исчезла. Хюмейра могла бы стерпеть все это, если бы не побои. Один раз муж сломал деревянную вешалку об ее спину. В другой раз он ударил ее по ногам железными щипцами, которые оставили темно-красную отметину на боковой части ее левого колена.

О возвращении к родителям нельзя было и думать. Но и оставаться в этом тоскливом месте она не собиралась. Как-то ранним утром, когда все еще спали, Хюмейра украла золотые браслеты, которые ее свекровь хранила в коробке от печенья на прикроватном столике. При этом зубные протезы свекра, плававшие в стакане с водой, что стоял возле коробки, заговорщически улыбнулись ей. В ломбарде она не сможет получить много за эти браслеты, но на автобусный билет до Стамбула должно хватить.

В столице Хюмейра быстро обучилась ходить на высоких каблуках, выпрямлять волосы, наносить макияж так, чтобы он блестел в свете неоновых ламп. Она сменила имя, данное ей при рождении, на Хюмейру, купила фальшивый паспорт. Сильный голос и знание сотен анатолийских песен помогли найти работу в ночном клубе. Впервые оказавшись на сцене, она тряслась как осиновый лист, но, к счастью, голос ее не подвел. Хюмейра снимала в районе Каракёй самую дешевую комнату, которую только можно найти, у самой улицы борделей, и именно там после работы она впервые встретила Лейлу.

Они поддерживали друг дружку с преданностью, свойственной лишь тем, кому не на кого положиться. По совету Лейлы Хюмейра перекрасилась в блондинку, вставила бирюзовые контактные линзы, поправила себе нос и радикально изменила гардероб. Она сразу сделала все это, и даже больше, так как узнала, что ее муж приехал в Стамбул и разыскивает ее. Во сне и наяву Хюмейра с ужасом думала, что может стать жертвой убийства чести. Она не могла не воображать собственное убийство, и каждый раз конец ей представлялся все более мучительным. Она знала, что женщин, обвиняемых в непристойности, убивают не всегда, порой их просто заставляют покончить жизнь самоубийством. Количество самоубийств, совершенных по принуждению, особенно в маленьких городках Юго-Восточной Анатолии, дошло до такого уровня, что об этом даже писали в зарубежной прессе. В Батмане, неподалеку от места ее рождения, самоубийство было главной причиной смерти среди молодых женщин.

Но Лейла всегда уговаривала Хюмейру настроиться на лучшее. Она заверяла подругу, что та везучая и выносливая, словно стены монастыря, возле которого та выросла, словно кошка, что они случайно спасли однажды ночью, и, несмотря на все напасти, ей суждено выжить.

Десять минут двадцать секунд

В последние секунды, перед тем как ее мозг полностью прекратил работу, Лейла припомнила свадебный торт – весь белый, трехъярусный, покрытый масляной глазурью. На верхушке красовался изящный клубок красной шерсти с крошечными вязальными спицами, лежавшими рядом, – все это сделали из сахара. Реверанс Гадкой Ма. Если бы не ее благословение, Лейла ни за что не сумела бы уйти.

Наверху, в своей комнате, она посмотрела на себя в треснутое зеркало. На мгновение ей показалось, что она видит себя в прошлом. Ту девочку, которая смотрела на нее из зеркала тогда, в Ване, с широко распахнутыми глазами и оранжевым хулахупом в руке. Лейла неторопливо и сочувственно улыбнулась той девочке, в конце концов примирившись с ней.

Ее свадебное платье было простым, но элегантным, с изящными кружевными рукавами и облегающим силуэтом, подчеркивающим линию талии.

Стук в дверь прервал ее мысли.

– Ты специально укоротила шлейф? – спросила Зейнаб-122, входя в комнату; высокие подошвы на ее обуви похлюпывали, когда она шла по голому полу. – Вспомни, в моем предсказании он был куда длиннее. Ты ведь заставляешь меня сомневаться в собственных способностях.

– Не глупи. Ты права во всем. Я только хотела немного упростить, вот и все.

Зейнаб-122 подошла к кофейным чашкам, хранившимся в углу комнаты. Она посмотрела на одну из чашек, которая была пуста, и вздохнула.

Повисло неловкое молчание, и потом Лейла заговорила снова:

– Я до сих пор не верю, что Гадкая Ма отпустила меня.

– Думаю, это из-за истории с кислотой. Она до сих пор чувствует свою вину, иначе и быть не может. Ну то есть она же знала, что тот человек с приветом, но все равно взяла у него деньги и предложила тебя, как агнца на заклание. Он мог убить тебя, эта тварь.

Однако дело было не только в доброте и вине Гадкой Ма, которую она так и не признала, не только поэтому она одарила Лейлу своим благословением. Д/Али выложил кругленькую сумму, прямо-таки неслыханную для улицы борделей. Позже, когда Лейла начала пытать его о происхождении этих денег, он сказал, что это сбросились его товарищи. И объявил, что революция делается ради любви и влюбленных.

Чрезвычайно редкое зрелище, как проститутка выходит из борделя в свадебном платье, привлекло кучку зрителей. Гадкая Ма постановила: раз уж ее сотрудница уходит навсегда, следует закатить хорошую вечеринку. Она наняла двух цыган-музыкантов – судя по виду, они были братьями, – один бил в барабан, а другой играл на кларнете, раздувая щеки, глаза его при этом радостно бегали. Все вывалились на улицу с криками и аплодисментами, приплясывая, присвистывая, улюлюкая, размахивая платками и внимательно наблюдая за всем происходящим. Даже полицейские, покинув свой пост у ворот, пришли посмотреть, по какому поводу суета.

Лейла знала, семья Д/Али уже в курсе, что для них, конечно, позор. Его отец, прибывший из Германии самым ранним рейсом, пытался вправить сыну мозги – сначала в буквальном смысле, угрожая побоями – хотя для этого он был уже староват, – затем грозясь лишить его положенной доли наследства – правда, особого наследства Д/Али и не светило, – а уж потом запугивая отлучением от семьи – эта угроза оказалась самой болезненной. Однако Д/Али с детства привык твердо отвечать на агрессию, и отцовское поведение лишь укрепило его в собственном решении. Его сестры постоянно звонили и рассказывали, что мама безутешно плачет и горюет так, словно он погиб и уже похоронен. Д/Али старался не говорить об этом, чтобы не расстраивать невесту, и Лейла была очень благодарна ему за это.

Но все же она несколько раз пыталась обсудить с ним свои опасения, не слишком-то надеясь, что прошлое – ее прошлое – не встанет между ними стеной, которая со временем лишь вырастет ввысь и вширь.

– Разве это тебя не беспокоит? Ну, пусть сейчас тебе все равно, будет ли так и дальше? Зная, кто я и чем занималась…

– Я не понимаю, о чем ты.

– Нет, понимаешь. – Ее огрубевший от напряжения голос смягчился. – Ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Великолепно! А я хочу сказать, что совсем не зря почти во всех языках мира, говоря о настоящем и прошлом, используют совершенно разные слова. Так что это было в прошлом, а сейчас твое настоящее. И мне было бы ужасно неприятно, если бы сегодня ты держала за руку другого мужчину. Имей, пожалуйста, в виду, что я бы страшно ревновал.

– Но…

Д/Али нежно поцеловал Лейлу, и его глаза заискрились теплым светом. Он провел ее пальцами по маленькому шрамику на своем подбородке:

– Видишь? Я как-то упал со стены. В начальной школе. А этот, на лодыжке, появился после падения с велосипеда – я пытался кататься с одной рукой. Самый глубокий шрам у меня на лбу. Подарок от любимой мамы. Она так рассердилась на меня, что бросила тарелкой в стену, но, разумеется, сильно промахнулась. И могла бы попасть мне в глаз. А потом плакала даже сильнее, чем я сам. Вот и еще одна метка на всю жизнь. Тебя не беспокоит, что у меня столько шрамов?

– Конечно же нет! Я люблю тебя таким, какой ты есть!

– Вот именно.

Вместе они сняли квартиру на улице Лохматого Кафки. Дом номер 70. Самый верхний этаж. Квартира была запущенной, да и весь район пока еще оставался неотделанным – кругом были разбросаны кожевенные мастерские и фабрики, – однако молодожены не сомневались, что справятся со всеми проблемами. По утрам, просыпаясь на хлопчатобумажном белье, Лейла вдыхала соседские ароматы – каждый день сочетания были разные, – и жизнь казалась необыкновенно сладкой, с райскими нотками.