Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 30)
С утра пораньше по этому случаю на обоих концах моста собралась толпа. Днем президент выступил с взволнованной речью, военные герои – некоторые были уже в преклонном возрасте, так как сражались в Балканские войны, в Первую мировую и Войну за независимость Турции, – в почтительной тишине стояли по стойке смирно, зарубежные сановники восседали на высокой платформе возле влиятельных политиков и провинциальных губернаторов, красно-белые флаги развевались на ветру повсюду, оркестр играл национальный гимн, и все пели в полный голос; в воздух выпустили тысячи шариков, танцоры, исполнявшие
Позже, когда мост открыли для пешеходов, люди могли пройти от одного континента к другому. Удивительное дело – так много граждан избрали его местом для самоубийства, что в итоге пешеходов на этот живописный мост вовсе перестали пускать. Однако это случилось намного позже. Пока все еще были полны оптимизма.
День накануне был 50-й годовщиной Турецкой Республики. И это событие было грандиозным само по себе. А на следующий день стамбульцы отдавали должное этому чуду инженерной мысли длиной более пяти тысяч футов, детищу турецких рабочих и застройщиков и британских инженеров из компании «Кливленд бридж инжиниринг». Босфорский пролив, изящный и узкий, всегда считался шеей Стамбула, и теперь эту шею, словно пылающее ожерелье, украшал мост. Ожерелье сияло высоко над городом, нависая на том месте, где Черное море сливалось с водами Мраморного моря с одной стороны и Эгейское море встречалось со Средиземным – с другой.
Всю неделю в городе царило всеобщее ликование, и даже попрошайки на улицах улыбались, потому что в животе у них не было пусто. Теперь, когда азиатская Турция состояла в непрерывной связи с европейской Турцией, всю страну ожидало светлое будущее. Мост знаменовал собой начало новой эры. Теперь Турция, в общем-то, была в Европе, пусть даже кто-то с этим не соглашался.
Вечером над головой гремел салют, озаряя темное осеннее небо. На улице борделей девочки стояли на тротуарах группками, покуривая и разглядывая небо. У Гадкой Ма, считавшей себя до мозга костей патриоткой, в глазах блестели слезы радости.
– Какой потрясающий мост, огромный такой! – сказала Зейнаб-122, глядя вверх, на салют.
– Птичкам повезло, – отозвалась Лейла. – Представляешь, они могут усесться на него в любом месте. Чайки, сороки, голуби… А рыбы могут плавать под ним. Дельфины, пеламиды. Здорово! Разве не прекрасно вот так закончить свою жизнь?
– Разумеется, нет, – ответила Зейнаб-122.
– А мне кажется, прекрасно, – упрямилась Лейла.
– Как ты можешь быть такой романтичной, дорогуша?! – наигранно рассмеялась Ностальгия Налан.
Время от времени она приходила навестить Лейлу, что нервировало Гадкую Ма. Закон ясно указывал на то, что трансвеститов в бордель нанимать нельзя, однако больше их никуда не брали, так что им приходилось искать работу на улице.
– А знаешь ли ты, сколько стоило это гигантское сооружение? И за чей счет его возвели? За наш!
– Иногда ты говоришь совсем как Д/Али, – улыбнулась Лейла.
– Кстати, о нем… – Движением головы Налан указала влево.
Повернувшись в сторону, Лейла увидела приближавшегося Д/Али: куртка его помялась, а сапоги тяжело стучали по тротуару, на плече висела тяжелая холщовая сумка, в руке торчал кулек, наполненный мидиями во фритюре.
– Это тебе, – сказал он, протягивая мидии Лейле.
Он знал, как она любила их.
Д/Али не произнес больше ни слова, пока они не оказались наверху и не закрыли за собой дверь. Он опустился на кровать, потирая лоб.
– У тебя все в порядке? – спросила Лейла.
– Прости. Я так себе. Они чуть не поймали меня.
– Кто? Полиция?
– Нет, Серые волки. Фашисты. Группировка, контролирующая этот район.
– Этот район контролируют фашисты?
– В каждом районе Стамбула есть две враждующие группировки – их и наша. К сожалению, здесь они превосходят нас по численности. Но мы боремся.
– Расскажи, что случилось.
– Я завернул за угол, а там Серые волки, целая толпа, орут и смеются. Я решил, что они празднуют открытие моста. А потом они увидели меня…
– Они тебя знают?
– Ну, в каком-то смысле мы узнаём друг друга, а если нет, то по виду догадаться легко.
Одежда имела политический смысл. Как и волосы на лице, особенно усы. Националисты носили их кончиками вниз, в форме полумесяца. У исламистов они были маленькими и аккуратными. Сталинисты предпочитали усы как у моржа, они выглядели так, будто никогда не знали бритвы. Д/Али всегда чисто брился. Лейла не знала, было ли это признаком его политических взглядов, а если и было, то каких именно. Она поймала себя на том, что пристально разглядывает его губы, розовые, правильной формы. Она никогда не смотрела на мужские губы и не делала этого специально, а потому это открытие озадачило ее.
– Они так за мной гнались, – продолжал Д/Али, не догадываясь, о чем она думает. – Я бы рванул быстрее, если бы у меня не было этого.
Лейла посмотрела на сумку:
– Что там?
Он показал ей. В сумке лежали сотни, если не тысячи листовок. Вытащив одну, Лейла принялась ее разглядывать. Полстранички занимал рисунок. Заводские рабочие в синих халатах под пятном света, падающего с потолка. Мужчины и женщины стояли бок о бок. Они выглядели уверенно, словно из другого мира, казались почти ангелами. Лейла выхватила еще одну листовку: шахтеры в ярко-синих комбинезонах, их лица покрывала сажа, а из-под шлемов смотрели большие мудрые глаза. Она быстро просмотрела все остальные листовки. На них были люди с решительными лицами и мощными мышцами, совсем не похожие на тех бледных и усталых рабочих, которых она каждый день видела в мебельной мастерской. В коммунистическом мире Д/Али все были коренастыми, мускулистыми и здоровыми. Она вспомнила своего брата, и сердце сжалось в груди.
– Тебе не нравятся эти картинки? – спросил он, наблюдая за ней.
– Нравятся. Это ты их нарисовал?
Д/Али кивнул. Вспышка гордости озарила его черты. Работы Д/Али, отпечатанные в подпольной типографии, разошлись по всему городу.
– Мы разбрасываем их повсюду: в кафе, ресторанах, книжных магазинах, кинотеатрах… Но теперь я встревожен. Если бы фашисты увидели листовки, то забили бы меня до смерти.
– Может, оставишь сумку здесь? – спросила Лейла. – Я спрячу ее под кровать.
– Не могу, это опасно для тебя.
– Кому придет в голову обыскивать это место, дорогой мой? – тихо рассмеялась она. – Не волнуйся, я присмотрю за твоей революцией.
В ту ночь, когда двери борделя были заперты и весь дом погрузился в тишину, Лейла достала листовки. Большинство проституток на ночь расходились по домам, у них были престарелые родители и дети, о которых надо было заботиться, и всего несколько женщин оставались в борделе. Чуть дальше по коридору кто-то громко храпел, а еще одна женщина что-то говорила во сне, голос у нее был слабый и просящий, хотя слова разобрать было сложно. Лейла снова села на кровать и начала читать: «Товарищи, будьте бдительны! США, немедленно прочь из Вьетнама! Революция началась. Диктатура пролетариата».
Она внимательно вчитывалась в слова, раздражаясь тому, что вся их мощь, их истинное значение по-прежнему ускользали от нее. Она помнила, с каким немым ужасом тетя смотрела на любой текст. Ее охватил приступ раскаяния. Почему в детстве ей так и не пришло в голову научить свою мать читать и писать?
– Мне хочется спросить тебя кое о чем, – сказала Лейла на следующий день, когда Д/Али снова пришел к ней. – Будет ли проституция существовать после революции?
Он непонимающе посмотрел на нее:
– Откуда такой вопрос?
– Мне стало интересно, что будет с нами, когда вы победите.
– С тобой и твоими друзьями ничего плохого не произойдет. Понимаешь, вы во всем этом не виноваты. Виноват капитализм. Нечеловеческий строй, дающий прибыль загнивающему империализму, буржуазии и их сообщникам, которые пользуются слабыми и эксплуатируют рабочий класс. Революция защитит ваши права. Ты ведь тоже пролетарий, представительница рабочего класса, не забывай об этом.
– Но вы закроете это место или оно так и будет работать? И что станет с Гадкой Ма?
– Здешняя хозяйка – всего-навсего капиталистка-эксплуататорша, ничем не лучше богачей, которые купаются в шампанском. – (Лейла ничего не ответила.) – Слушай, эта женщина получает доход, используя твое тело. Твое и других. После революции ее ждет наказание – справедливое, разумеется. Но мы закроем все бордели и очистим все кварталы красных фонарей. Они станут заводами и фабриками. Проститутки и те, кто сейчас работает на улицах, станут заводскими рабочими или крестьянами.
– Ох, это понравится не всем моим друзьям, – покачала головой Лейла.
Прищурившись, она словно пыталась разглядеть будущее – как Ностальгия Налан в открытом платье и на каблуках сбегает с кукурузного поля, где ее заставляют работать.
Похоже, Д/Али подумал о том же. Он несколько раз видел Налан и был под впечатлением от силы ее характера. Он не знал, что бы Маркс стал делать с такими людьми, как она. Да и Троцкий тоже. Д/Али не мог припомнить ни одного слова о трансвеститах, которые не хотят быть крестьянами, хотя книг он изучил немало.
– Я не сомневаюсь, что и для твоих друзей найдется подходящая работа.