Элиас Гримм – Японский хоррор: Полное собрание (страница 3)

Его дни были заполнены простыми, повторяющимися действиями: помочь матери подоить коров, носить воду, собирать яйца из курятника, следить за птицей. Он не ходил в школу. Обучение его ограничивалось простыми навыками, необходимыми для жизни на ферме, которые передавались ему родителями, занятыми с утра до ночи тяжёлым трудом. И хотя он видел соседние фермы вдалеке, там не было детей его возраста. Его единственным компаньоном, единственным существом, с которым он мог поделиться своими детскими переживаниями, своими мечтами и страхами, был телёнок.

Он нашёл его, когда тот был ещё совсем крошечным, жалким и беспомощным, оставленным своей матерью. Такуи, едва ли понимая, почему, но чувствуя необъяснимую связь с этим маленьким существом, принёс его домой. Он выкормил его из бутылочки, укутывал в старое одеяло, когда становилось холодно, и разговаривал с ним. Он назвал его Тсуиоши, что на японском означает «сильный». В его маленьком, одиноком мире, Тсуиоши стал всем. Он был его зеркалом, его слушателем, его единственной отдушиной.

Такуи мог часами сидеть, наблюдая за Тсуиоши, как тот неуклюже перебирал ногами, исследуя мир, как он ел траву, как его глаза, большие и тёмные, смотрели на мир с наивной доверчивостью. Такуи рассказывал ему свои секреты, делился своими наблюдениями о жуках, пролетающих мимо, о форме облаков, о том, как тяжело бывает иногда быть маленьким и одиноким. Тсуиоши, в свою очередь, отвечал ему тихим мычанием, тёплым дыханием и ласковым тычком морды, и для Такуи это было самым ценным общением в его жизни.

Его родители, люди суровые и измотанные бесконечным трудом, редко обращали на него внимание, кроме как для того, чтобы дать очередную поручение. Они работали на скотобойной фабрике – мрачном, индустриальном предприятии, куда животных с их ферм, и со многих других, привозили для «утилизации». Запах крови и металла, даже издалека, казался постоянным фоном их жизни. Они были людьми, чьи руки были привычны к боли, чьи глаза видели слишком много жестокости, чтобы видеть что-то иное. Для них ферма была лишь местом производства, а дети – будущими помощниками, а не существами, нуждающимися в ласке или внимании.

Но для Такуи, его мир был другим. Он был наполнен светом Тсуиоши, его теплотой, его бессловесной преданностью.

Годы пролетали для Такуи незаметно, сливаясь в однообразную череду рассветов и закатов, сменяющихся сезонов и нескончаемых фермерских забот. Вместе с ним рос и Тсуиоши. Телёнок, которого Такуи когда-то нашёл почти умирающим, превратился в сильное, крепкое молодое животное. Его шкура, прежде мягкая и светлая, теперь стала плотной, тёмной, а его рога, ещё недавно крошечные отростки, теперь намекали на будущую мощь. Такуи, сам того не осознавая, тоже рос. Его детская хрупкость уступала место подростковой угловатости, а руки, прежде маленькие и нежные, становились сильнее, способными справиться с более тяжёлой работой.

Связь между мальчиком и животным оставалась такой же прочной, но теперь в ней появилась и доля чего-то более сложного. Тсуиоши, чувствуя свою растущую силу, стал более игривым, иногда даже слегка напористым, но его глаза, как всегда, излучали доверие и привязанность к Такуи. Для мальчика это было естественно – он не видел в Тсуиоши просто животное, а своего друга.

Жизнь на ферме продолжала идти своим чередом. Родители Такуи, измотанные непрерывным трудом, всё так же мало уделяли ему внимания, их разговоры сводились к поручениям и к тому, что нужно делать. Они работали на скотобойной фабрике. Он слышал отголоски работы – отдалённый шум, который порой доносился по ветру, и этот запах, всегда присутствующий, который его родители, казалось, не замечали, но который вызывал в нём смутное беспокойство.

Но пришло время, когда простое взросление Такуи стало не просто сменой возраста, а переходом к новым, тяжёлым обязанностям. Отец, человек с грубыми чертами лица и властным голосом, всегда смотревший на сына с неким холодным ожиданием, однажды пришёл к нему с новым поручением.

«Такуи», – начал он, его голос был резок и непреклонен, – «Ты уже не ребёнок. Тебе пора научиться всему, что нужно для выживания на этой ферме».

Он показал на одну из коров, стоящую в загоне, спокойную, жующую траву. «Тебе предстоит научиться работать на бойне. Ты будешь помогать нам».

Такуи слушал отца, но его сердце сжималось от страха. Он не понимал, почему. Он помогал по хозяйству, делал всё, что мог. Зачем ему нужно идти на скотобойню? Зачем ему нужно делать то, что вызывало в нём такое неприятное чувство?

«Я… я не хочу», – прошептал Такуи, его голос был едва слышен. – «Я не могу».

Глаза отца вспыхнули холодным гневом. Он сделал шаг к сыну, его лицо исказилось от ярости. «Что ты сказал?» – прорычал он. – «Ты думаешь, ты можешь решать, что тебе делать? Здесь я говорю, что нужно делать, а ты – исполняешь!»

Отец не терпел неповиновения. Никогда. Его слово было законом, а любое проявление слабости или отказа встречалось с суровой карой. Такуи видел эту сторону отца, видел, как тот обращается с животными, как его руки, привыкшие к жестокости, с лёгкостью причиняли боль. И теперь этот отец смотрел на него, своего сына, как на ещё одно упрямое животное, которое нужно подчинить.

«Ты будешь делать то, что я скажу», – продолжил отец, его голос стал ещё более угрожающим. – «Или пожалеешь. Ты уже не ребёнок, чтобы играть в игры».

Эта ночь была для Такуи мучительной. Он не мог уснуть, его мысли метались между страхом перед отцом и отвращением к тому, что его ждало. Он думал о Тсуиоши, о его тёплом дыхании, о его доверчивых глазах. Неужели и его ждёт такая же участь? Мысли о скотобойне, о том, что ему придётся там делать, казались невыносимыми. Он чувствовал, как его детская, ещё не сформировавшаяся психика начинает трещать под натиском этой новой, жестокой реальности.

Несмотря на свой страх и растущее отвращение, Такуи не мог избежать того, что казалось неотвратимым. Отказать отцу было не просто чем-то нежелательным – это было невозможным. Давление со стороны родителя, привыкшего добиваться своего любой ценой, не ослабевало. Отец, видя в сыне не столько ребёнка, сколько будущего работника, будущего продолжателя семейного дела, не допускал никаких отклонений от установленного им порядка.

И вот, наступил день, когда Такуи должен был впервые ступить на территорию скотобойни, чтобы исполнить свой «долг». Солнце, казалось, светило слишком ярко, подчёркивая контраст между его тёплыми лучами и мрачной, холодной атмосферой места, куда его вели. Отец, с лицом, выражающим смесь суровой решимости и какого-то болезненного, привычного равнодушия, сам привел его туда.

«Ты будешь смотреть и учиться», – сказал отец, его голос был лишён всяких эмоций. – «Потом будешь делать сам».

Воздух был пропитан тяжелым, металлическим запахом крови, смешанным с чем-то ещё, более тошнотворным – запахом страха, который, казалось, въелся в сами стены. Шум. Гул машин, скрежет металла, мычание и хрипы животных – всё это сливалось в оглушающую симфонию смерти. Рабочие, мужчины и женщины с огрубевшими руками и потухшими глазами, двигались с механической точностью, выполняя свои задачи. Они не смотрели по сторонам, словно каждый из них был погружён в свой собственный мир, мир, где эмоции давно были вытеснены необходимостью выживания.

Такуи чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он видел то, чего боялся. Видел, как животных, таких же, как Тсуиоши, вели на убой. Видел, как мясники, с ловкостью и профессионализмом, выполняли свою работу, используя молоты, ножи, крюки. Его тошнило, голова кружилась, но отец, стоя рядом, лишь бросил на него раздражённый взгляд.

«Не брыкаться», – прорычал он. – «Иначе сам будешь первым».

Такуи приходилось смотреть. Приходилось видеть. Его родители, оба работавшие там, казалось, привыкли к этому зрелищу. Они работали без видимых эмоций, их движения были отточенными, будто годы работы стёрли в них всякое сострадание. Для них это была просто работа. Для Такуи – настоящий ад.

Отец показал ему, как нужно работать, как держать молот, как целиться. Но Такуи не мог. Его руки дрожали, его тело отказывалось подчиняться. Он чувствовал, как его собственные моральные принципы, его детская доброта, начинают бороться с нарастающей силой жестокости, которая, казалось, исходила от самого этого места и от его отца.

«Ты должен это сделать», – настаивал отец, подталкивая его к молодому бычку, который, смотрел на них с наивным доверием. – «Ударь его».

Но Такуи не мог. Его пальцы не слушались, молот казался неподъёмным. Он смотрел на бычка, и в его глазах видел Тсуиоши. Он видел своего друга, которого любил, которого кормил из бутылочки. И мысль о том, чтобы причинить ему боль, была невыносимой.

«Я не могу», – прошептал он, снова, его голос дрожал. – «Пожалуйста…»

Гнев отца, который до этого был лишь тлеющим углем, разгорелся с новой силой. Он схватил Такуи за плечо, его хватка была сильной и болезненной. «Ты упрямый болван!» – прорычал он. – «Ты думаешь, я буду терпеть твою слабость?»

Он оттолкнул Такуи в сторону, и, подойдя к бычку, сам взял молот и убил его.

Далее отец подвёл на место убийства Тсуоши. Такуи будто в оцепенении смотрел на это.