Элиас Гримм – Японский хоррор: Полное собрание (страница 4)

В тот самый момент, когда отец Такуи замахнулся молотом, чтобы нанести удар, взгляд мальчика встретился с взглядом Тсуиоши. Он наблюдал за происходящим, и в его больших, тёмных глазах читалось нечто, что заставило сердце Такуи сжаться от боли. Это не был страх. Это была растерянность, непонимание, и, казалось, безмерная несправедливость. А поверх всего этого – словно бы немой укор, осуждение, направленное на Такуи. Укор за то, что он здесь, что он не может, не смеет защитить своего друга.

Отец, не заметив этого напряжённого, безмолвного диалога между сыном и животным, с силой обрушил молот на голову быка. Звук удара эхом прокатился по огромному помещению скотобойни, заглушая другие звуки. Бык дёрнулся, но не упал сразу. Его тело, ещё полное жизненных сил, продолжало сопротивляться, даже находясь при смерти. Глаза его, всё ещё полные того же выражения, что и раньше, теперь начали тускнеть, словно жизнь медленно покидала их.

Этот момент, этот взгляд, полный несправедливости и осуждения, стал последней каплей для Такуи. Он увидел в глазах Тсуиоши отражение собственного бессилия, собственной трусости. Он понял, что его нежелание, его мольбы, его страх – всё это оказалось напрасным. И в этот момент, когда в нём накопилось столько боли, столько несправедливости, столько отчаяния, что-то внутри него сломалось.

Не помня себя, поддавшись внезапному, иррациональному приливу ярости, Такуи накинулся на своего отца. Он бросился на него, пытаясь ударить кулаками, пытаясь остановить его, но это было тщетно. Отец, привыкший к физической силе и жестокости, легко повалил Такуи на землю. Его тело, большое и крепкое, казалось, не знало усталости. Он начал пинать мальчика, безжалостно, словно пытаясь выбить из него всю упрямую, непокорную душу. Такуи ощущал удары по всему телу, боль пронзала его, но всё, что он мог, это думать, о Тсуиоши, о его глазах, о своём бессилии. Последнее, что он почувствовал, прежде чем погрузиться во тьму, был ещё один удар, ещё один толчок, и мир вокруг него окончательно погас.

Когда Такуи пришёл в себя, он лежал на холодной земле, посреди скотобойни. Боль пульсировала во всём теле. Он посмотрел перед собой. Там, на разделочном столе, среди окровавленных инструментов, лежала голова Тсуиоши. Она лежала там, словно насмешка над их дружбой, над их прошлым.

Что-то в его сознании изменилось. Осколки его детской личности, его доброты, его страха – всё это было смято, растоптано. Перед ним лежала не просто голова его друга, а символ всего ужаса, всего насилия, которое он испытал от несправедливости мира. И в этот момент, словно ведомый какой-то чудовищной, иррациональной силой, он встал. Его тело, несмотря на боль, двигалось с неожиданной для него лёгкостью. Он подошёл к разделочному столу. Взял нож. Тот самый нож, которым, он знал, его отец обычно разделывал туши.

Медленно, с нечеловеческой точностью, он подошёл к голове Тсуиоши. Его пальцы, ещё недавно дрожавшие от страха, теперь были удивительно крепкими. Он взял нож и начал аккуратно снимать кожу с головы Тсуоши. Это был не акт ярости, не акт боли. Это было нечто иное. Это был ритуал.

Сняв кожу с головы Тсуоши, Такуи, с каким-то диким, странным блеском в глазах, надел её на голову. Она идеально прилегала к его лицу. Словно он надевал маску, маску мести направленную к этому жестокому миру и ко всему человечеству.

В таком виде, Такуи пошёл к своему дому. Шаги его были уверенными, хотя и несколько шаткими. Он знал, что его ждёт. Он знал, что ему нужно сделать.

Такуи вошел в дом, словно тень, пришедшая из другого мира. Жуткая маска, закрывающая его юное лицо, казалась ему теперь частью его самого. Он видел мир через эти пустые глазницы, и этот мир был искажен, пропитан болью и жестокостью.

Его родители сидели за столом, ужинавшие в тишине. Обычный вечер, обычный ужин, который, казалось, был разделён бесконечной пропастью от того, что происходило в душе их сына. Они не ожидали его. Не ожидали его возвращения, тем более в таком виде.

Такуи не говорил. Слова были теперь бессмысленны, они потеряли свою ценность. Всё, что он чувствовал, вся его боль, его гнев, его отчаяние – всё это вылилось в одно, простое, первобытное действие. Он набросился на отца.

Его движения были быстрыми, нечеловеческими. Нож, который он держал в руке – тот самый нож, которым разделывали Тсуоши, должен был исполнить свою судьбу – сверкнул в тусклом свете кухни. Отец, застигнутый врасплох, даже не успел среагировать. Первый удар пришелся в живот, заставив его вскрикнуть и отшатнуться. Но Такуи, словно одержимый, продолжал. Его ярость была направлена не на причинение боли, а на уничтожение. Он видел в отце не родителя, а символ всего того, что сломало его, что отняло у него друга, что привело его к этому ужасу.

Мать, увидев происходящее, вскрикнула. Её лицо исказилось от ужаса, от того, что она видела. Она бросилась к мужу, пытаясь остановить Такуи, пытаясь оттолкнуть его. «Такуи, остановись!» – кричала она, её голос дрожал от паники. – «Что ты делаешь?!»

Но её мольбы были напрасны. Его взгляд, скрытый за шкурой коровы, не видел её. Он видел лишь цель. И когда она попыталась схватить нож, он резко повернулся. Его движения были стремительными, инстинктивными, как у дикого зверя. Нож вонзился в её горло. Она упала и последние звуки, которые она издала, были хрипом.

Но это не остановило Такуи. Он продолжал. Нож оставался в его руках. Его взгляд, за маской, был сосредоточен, почти отстранён. Он продолжал наносить удары. Не столько в ярости, сколько в каком-то механическом, ритуальном порыве, он продолжал кромсать тело отца. Каждый удар был ответом на боль, на несправедливость, на уничтоженное детство.

Это не было просто убийством. Это было извержение всего накопившегося ужаса, всего пережитого насилия. Его тело, управляемое теперь чужой силой, исполняло свою страшную волю.

После того, как всё было кончено, он стоял посреди кухни. Тишина, наступившая после криков и ударов, была оглушительной. Его дыхание, тяжёлое, шумное, было единственным звуком в этом опустошённом пространстве.

Затем, с пугающей невозмутимостью, он подошёл и отделил кусок мяса от шеи отца.

Он приготовил его и накрыл стол. Перед ним лежала тарелка. На ней – кусок мяса, приготовленный из тела его отца.

Медленно, почти торжественно, Такуи взял в руки этот кусок мяса. Он ел, глядя на бездыханные тела своих родителей. Один взгляд – на отца, другой – на мать. Шкура коровы, маска, которую он носил, казалось, стала частью его самого, скрывая остатки того, кем он когда-то был.

Особняк Химуро

На окраине Токио, за плотной завесой современных зданий и шумных улиц, скрывался мир, окутанный тишиной и древними легендами. Там, среди полей, заросших дикой травой, возвышался особняк Химуро – дом, чья мрачная история, преследовала его даже в наши дни.

Особняк, построенный в традиционном японском стиле, был великолепен. Изящные линии крыш, искусно вырезанные деревянные панели, некогда отражавшие великолепие богатой семьи, теперь обветшали, покрылись мхом и пылью времени. Окна, затянутые паутиной, словно глаза, смотрящие в прошлое, в события, которые лучше было бы забыть.

Вокруг особняка Химуро ходили легенды. Говорили, что он проклят. Что в его стенах произошло нечто ужасное, что осквернило землю и навлекло гнев древних сил. Истории о кровавых ритуалах, невинных жертвах и духах, не нашедших покоя, передавались из уст в уста, предостерегая всех, кто осмелится приблизиться к этому месту.

Многие смельчаки, привлечённые славой жуткого места, пытались проникнуть внутрь и власти, уставшие от бесконечных инцидентов, в конечном итоге опечатали особняк, предупреждая всех о грозящей опасности.

Но для Минами, Наны и Юко, трёх молодых инфлюэнсеров, чья жизнь вращалась вокруг лайков, подписчиков и вирусного контента, особняк Химуро представлял собой нечто большее, чем просто заброшенное здание. Это был шанс. Шанс прославиться. Шанс заработать. Шанс доказать всем, что они – самые смелые, самые креативные и интересные.

Минами, самая старшая из троицы, девятнадцати лет, была движущей силой их группы. Уверенная в себе, амбициозная, она умела видеть возможности там, где другие видели лишь преграды. Её канал, посвящённый мистике и городским легендам, уже имел неплохую аудиторию, но ей хотелось большего. Особняк Химуро, с его мрачной историей, казался идеальным местом для нового, сенсационного видео.

Нана, восемнадцатилетняя, была сердцем группы. Добрая, отзывчивая, но вместе с тем впечатлительная и легко подверженная страху, она вносила в их контент элемент человечности, сочувствия. Она не так сильно стремилась к славе, как Минами, но ей нравилось заниматься творчеством, исследовать новые места и делиться своими впечатлениями с другими. Её страх перед неизвестностью лишь подогревал интерес подписчиков к её реакциям.

Юко, так же восемнадцати лет, была сильной стороной группы. Обладающая атлетичным телосложением, смелая и решительная, она брала на себя роль лидера в экстремальных ситуациях. Она не боялась риска, ей нравилось испытывать себя и преодолевать трудности. Для подписчиков она была символом силы и уверенности, той, кто не дрогнет даже перед лицом опасности.