Elian Varn – Хроники Истекающего Мира. Цена тишины (страница 79)

Айн бросилась вперёд, защищая тех, кто тянулся к Каэлену. Её клинок рассекал воздух, отражая удары солдат, что ринулись из-за повозок. Кровь брызнула, но это была кровь – красная, настоящая, а не свет.

– Держитесь! – кричала она. – Пока мы живы – они не заберут нас!

Каэлен чувствовал, как песнь жрецов ломит его изнутри. Пустота в груди рвалась, требовала сдаться, обещала покой. Но он вцепился в свои воспоминания: смех друга, прикосновение матери, запах земли после дождя. Он держал их, как оружие.

– Ваши воспоминания – это вы! – крикнул он. – Если отдадите их, не останется ничего!

Толпа качнулась. Кто-то бросил чашу на землю, кто-то ударил жреца камнем. Но другие всё ещё ползли к свету, и их глаза сияли всё ярче.

Первый жрец поднял руки к небу, и его голос стал гулом: – Без соли – смерть! Без Императора – пустота!

– Соль – пустота! – рявкнул Каэлен в ответ. – Но мы – люди!

Свет и крики столкнулись, и воздух задрожал, будто мир сам решал, на чьей стороне быть.

Первый жрец шагнул вперёд, маска на его лице вспыхнула белым светом. Его голос уже не звучал – он гремел, как раскат грома:

– Ты несёшь её внутри! Ты уже наш! Прекрати сопротивляться, и твой путь станет вечным!

Сеть обрушилась на Каэлена, как буря. Пустота в груди взвыла, рвалась наружу, и на миг он действительно почувствовал: всё закончится, если он просто сдастся. Ни боли, ни страха. Только песнь.

Он закрыл глаза. Мир исчез. Осталась только тьма, в которой пела соль. Голоса толпы тянули его вниз, обещая покой.

Но сквозь этот хор пробился другой голос. Тонкий, дрожащий, но живой.

– Каэлен! – Лира. – Помни меня!

И ещё один, грубый, полный ярости:

– Встань, чёрт тебя подери! – Айн. – Мы не для того шли через эту степь, чтобы ты сдох в песне!

Он открыл глаза. Белый свет бил в лицо, но сквозь него он удерживал образы. Лето. Трава выше колен. Смех Даллена, когда тот уронил корзину с хлебом. Голос Лиры, тихий и тёплый. Упрямый взгляд Айны.

Каэлен поднял посох.

– Вы зовёте меня в вечность, – сказал он. – Но я выбираю память!

Он ударил посохом в землю. Из трещин не вырвался свет – наоборот, они потемнели, и звук удара прокатился по стоянке, будто гул колокола.

– Я – Каэлен! – закричал он. – Я помню, кто я! И никто не заберёт это у меня!

Толпа дрогнула. Несколько человек упали на землю, рыдая. Белый свет в их глазах угас, и вместо него появилась боль – но и жизнь.

Жрец зашатался. Его голос сорвался, и руна, что он пел, треснула, словно струна. Маска на лице затрещала, по ней пошли трещины.

– Н-нет… – прохрипел он. – Ты не должен был устоять…

Айн воспользовалась моментом. С криком она врезалась в ряды, и её клинок блеснул, сбивая чашу из рук второго жреца. Лира держала тех, кто выбрал жизнь, помогала им подняться.

Каэлен шагнул вперёд, пустота в груди пела, но теперь её голос был тише. Он удерживал сеть своим собственным узлом – узлом памяти.

Толпа раскололась окончательно. Одни падали в объятия жрецов, другие рвались к Каэлену. Пламя костра гасло, и казалось, что сама степь затаила дыхание.

И тогда стало ясно: эта битва решит не только судьбу стоянки, но и то, кто поведёт дальше песнь мира.

Маска первого жреца треснула и с глухим звоном упала на землю. Под ней оказалось лицо – худое, бледное, с глубокими морщинами и глазами, в которых всё ещё мерцал белый свет. Но на миг этот свет ослаб, и в зрачках мелькнула тень человеческого взгляда.

– Я… – он хрипло вдохнул. – Я был… учителем… в Дальнем Круге…

Толпа ахнула. Те, кто ещё тянулся к чашам, замерли, услышав в голосе жреца не проповедь, а обрывок памяти.

Второй жрец рванул его за плечо, пытаясь вернуть в строй. – Не слушай его! Он сломлен! Император ждёт нас всех!

Но третий тоже качнулся. Его маска светилась трещинами, и под ней слышалось сдавленное дыхание.

Каэлен поднял посох. – Вы не враги. Вы пленники. Руна держит вас, как держит всех. Освободитесь!

Первый жрец рухнул на колени, его пальцы дрожали, словно он пытался удержать невидимую нить. Белый свет гас в его глазах, сменяясь мутным, человеческим.

– Я помню… – прошептал он. – Дочь… у меня была дочь…

Толпа загудела. Женщины закрывали детям глаза, мужчины переглядывались, кто-то бросал чаши на землю.

Второй жрец взревел, словно зверь. Его голос стал не человеческим, а рунным: – Память – ложь! Император – истина!

Он шагнул вперёд, и свет из его маски ударил в Каэлена, ослепляя.

Айн заслонила его клинком, но металл задымился от соприкосновения со светом. – Долго ты так не выдержишь! – выкрикнула она.

Каэлен вцепился в посох и шагнул навстречу свету. Пустота в груди рвалась, но он держал её, как удерживают бешеного зверя на цепи.

– Ты говоришь, что память – ложь? – его голос разнёсся по стоянке. – Тогда почему даже твой брат по песне вспомнил дочь?!

Свет в глазах второго жреца дрогнул. Он зарычал и ударил снова, но в его голосе появилась трещина.

Третий жрец закрыл лицо руками, словно боялся увидеть правду. Его руны потускнели.

Толпа качнулась. Люди начали кричать свои имена, словно боялись забыть их. Дети плакали, но плач этот был настоящим, живым.

Белый хор рушился.

Второй жрец ринулся вперёд, его руки сияли белым светом, словно расплавленный металл. Толпа вскрикнула, отступая, но Айн встретила его удар. Её клинок звенел, искры соли разлетались в стороны. Она стиснула зубы, удерживая натиск, и крикнула:

– Быстрее, Каэлен! Я его долго не сдержу!

Каэлен шагнул вперёд, посох дрожал в его руках. Пустота внутри рвалась, но он держал её, вцепившись в самые яркие воспоминания.

– Ты говорил – память ложь! – закричал он. – Но почему тогда боишься её?

Второй жрец взвыл, его голос сорвался на руну, и свет в его глазах вспыхнул. Он пытался прорвать защиту, но Каэлен ударил посохом в землю.

Не свет, а звук разнёсся по стоянке – глубокий, гулкий, как колокол. Этот звук был не солью, а памятью: в нём звенели детские крики, смех друзей, песни у костра.

Толпа замерла. Несколько человек упали на колени, плача. Белый свет в их глазах погас.

Второй жрец зашатался. Его маска треснула, свет в глазах мигнул. – Н-нет… – прохрипел он. – Я… я ковал… я ковал железо… в Трёхручье…

Его голос дрогнул, и белый свет погас окончательно. Он рухнул на землю, тяжело дыша, а вместо проповеди его губы шептали: «Молот… наковальня… огонь…»

Айн оттолкнула его тело в сторону, поднимая клинок. – Минус один.

Третий жрец завыл, закрыл лицо руками, но свет вокруг него угасал. Его песнь превращалась в жалкий стон.

Первый же, освобождённый, поднял голову. Его глаза были мутными, но живыми. Он посмотрел на толпу и сказал:

– Я… был учителем. Я учил детей писать. И хочу снова их учить.

Слова его прозвучали просто, но именно в них толпа услышала жизнь. Несколько женщин упали на колени, плача, мужчины обнимали детей. Белый свет погасал один за другим, словно кто-то тушил свечи.

Лира закричала: – Держитесь за себя! Кричите свои имена! Кричите, что вы живы!

И стоянка наполнилась криками: имена, воспоминания, обрывки песен и молитв. Всё это смешивалось, но в этом хаосе звучало нечто сильнее любой руны.

Третий жрец рухнул на землю. Его маска разлетелась, и под ней было лицо юноши, совсем молодого. Слёзы текли по его щекам. – Я… я не хотел… – всхлипнул он. – Меня забрали… я не знал…

Толпа зарыдала. Белая песнь рухнула.

Башня на горизонте засияла ярче, словно почувствовала удар. Но на стоянке царили крики живых.