Элиан Грей – Псы преисподней: Разорванная цепь (страница 2)
Дорога до больницы заняла семь минут. Он гнал по встречке, подрезая такси и грузовики, игнорируя красный свет. Пару раз его чуть не снесли, но ему было насрать. Если он разобьётся сейчас — ну и хуй с ним. По крайней мере, не придётся смотреть, как его мир рассыпается на куски.
Больница встретила его запахом хлорки и смерти. Он влетел в приёмный покой, мокрый, как крыса, с красными глазами. Медсестра за стойкой испуганно отшатнулась.
— Где моя жена? Алиса Ветрова? Скорая только что привезла!
— В операционной, — ответила сестра. — Ждите в коридоре.
— Я не буду ждать, сука! — рявкнул Рэм. — Где операционная?
Он уже знал где. Третий этаж, конец коридора. Он видел табличку много раз, когда возил сюда братков с ножевыми. Рэм рванул к лифту, но лифт не работал — как всегда в этой богадельне. Побежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
На третьем этаже горел красный свет над дверью операционной. За дверью — тишина. Только приглушённые голоса и металлический звон инструментов. Рэм прижался ухом к холодному дереву. Ничего не разобрать.
Он простоял так неизвестно сколько. Минуту? Час? Вечность? Потом дверь открылась, и вышел хирург. Молодой парень в зелёной шапочке, с уставшим лицом и в крови по локоть. Рэм вцепился в него:
— Как она?
— Ваша жена? — хирург снял маску. — Она жива. Мы ввели антидот, промыли желудок. Но она потеряла много крови. Будет в реанимации.
— А ребёнок?
Хирург опустил глаза. Рэм понял всё раньше, чем тот открыл рот.
— Мальчик. Недоношенный, восемь месяцев. Мы сделали экстренное кесарево. Он очень слабый. Весит меньше двух килограммов. Сейчас он в кувезе, под ИВЛ. Следующие сутки — критические. Если выживет…
— Если?! — голос Рэма сорвался на фальцет.
— Если выживет, — повторил хирург. — Но даже тогда возможны последствия. Гипоксия, поражение ЦНС. Вам нужно готовиться к худшему.
— Пошёл ты нахуй со своим худшим, — прошипел Рэм и оттолкнул врача.
Он зашёл в палату интенсивной терапии. Там было тихо, темно, только приборы пищали и горели зелёные лампочки. Посередине стоял кувез — прозрачный пластиковый ящик на колёсиках, а внутри лежало что-то маленькое, красное, опутанное трубками и проводами. Рэм подошёл ближе.
Данила.
Его сын был размером с его ладонь. Кожа — как пергамент, сквозь неё просвечивали вены. Глаза закрыты, грудь едва заметно поднимается и опускается в такт дыхательному аппарату. На голове — чёрные волосы, такие же, как у самого Рэма. Маленькие пальчики сжаты в кулачки, на каждом — крошечный ноготь.
Рэм смотрел на это создание, и внутри у него что-то ломалось. Не ребро — нет. Что-то глубже. Душа, если она у него вообще была.
— Я тебя вытащу, — сказал он шёпотом, чтобы не спугнуть тишину. — Слышишь, пацан? Ты выкарабкаешься. Я не позволю тебе сдохнуть. Ты — Ветров. Ветровы не сдаются.
Он положил ладонь на тёплый пластик кувеза. И в этот момент медсестра — пожилая, с лицом, которое видело сотни таких же горе-отцов — тронула его за плечо.
— Молодой человек, вам нужно отойти. И потом… тут кое-что для вас оставили.
Она протянула ему потрёпанный рюкзак. Старый, армейский, ещё советский. Рэм узнал его. Это был рюкзак его отца.
— Где вы это взяли?
— Ваша жена… перед тем как потерять сознание, попросила передать. Сказала, что это для вас. От вашего отца.
Рэм взял рюкзак. Руки дрожали. Он расстегнул молнию. Внутри лежали три толстые тетради в клеёнчатых обложках. Дневники. Те самые, которые его отец вёл последние пять лет своей жизни. Рэм слышал о них, но никогда не видел. Отец говорил, что они — завещание. План того, как должен жить клуб. Как выйти из тени и стать чем-то большим, чем просто бандой на мотоциклах.
Он открыл первую страницу. Почерк отца — корявый, мужской, с кляксами.
Рэм не смог читать дальше. Слёзы снова подступили к глазам. Он захлопнул тетрадь, сунул её обратно в рюкзак и посмотрел на сына в кувезе.
— Я сделаю это, папа, — прошептал он. — Ради него. Ради Данилы.
В коридоре послышались тяжёлые шаги. Рэм обернулся. На пороге стоял Степан «Седой» Волков — президент «Псов Преисподней». Здоровый, лысый, с бородой, заплетённой в косички, и холодными глазами, которые ничего не выражали, кроме сытого спокойствия. За его спиной маячила Зоя — мать Рэма, жена Седого. В чёрном платье, с идеальным макияжем даже в два часа ночи. Она всегда была красивой. И всегда — чужой.
— Роман, — голос Седого — низкий, как у певца из хора. — Нам нужно поговорить.
— Не сейчас, — отрезал Рэм, не отрывая взгляда от кувеза.
— Сейчас, — Седой шагнул вперёд. — Только что звонили федералы. Они хотят встретиться. Говорят, у них есть информация о том, кто нашёл твоего отца на трассе.
Рэм медленно повернулся. В его глазах горел такой огонь, что Седой на секунду отшатнулся.
— Значит, ты тоже хочешь поговорить о моём отце? — тихо спросил Рэм. — Отлично. Поговорим. Но сначала я хочу, чтобы моя жена очнулась. И сын. Понял?
— Понял, — кивнул Седой. — Мы подождём.
Он положил тяжёлую руку на плечо Рэма. Рука была горячей, как печка. И пахло от не не пивом или порохом — одеколоном. Дорогим. Седой всегда любил хороший одеколон. Даже когда резал людей.
— Всё будет хорошо, сын, — сказал он.
— Я тебе не сын, — ответил Рэм. — Никогда не был.
Зоя вздохнула — тихо, почти неслышно. И отвернулась к окну, за которым всё так же хлестал мёртвый угрегорский дождь.
А в кувезе маленький Данила открыл глаза. Всего на секунду. И посмотрел на отца. И Рэм поклялся себе в эту секунду, что он уничтожит любого, кто встанет между ним и этим мальчиком. Любого. Даже если этим любым окажется Седой. Или мать. Или весь ёбаный клуб.
Но он ещё не знал, что через несколько часов Алиса очнётся и скажет ему такое, от чего мир перевернётся. Что в дневниках отца он найдёт не только план спасения, но и список имён. Имён тех, кто приказал убить Данилу Ветрова-старшего. И первым в этом списке будет стоять Степан «Седой» Волков. А вторым — его собственная мать.
Но это будет потом. А пока — дождь, больница, писк приборов и маленькое чудо в пластиковом ящике, которое боролось за каждый вдох.
Рэм сел на пол, прислонившись спиной к стене, и открыл дневник на первой странице. И начал читать.
«Клуб — это не бизнес. Клуб — это семья. И семья должна быть чистой, Ромка. Как остриё ножа. А наш клуб превратился в помойку. Потому что Седой… потому что они все… прости меня. Я не смог их остановить. Но ты сможешь. Ты сильнее меня. Ты — настоящий пёс. Не дай им сожрать друг друга…»
Рэм закрыл тетрадь и уставился в потолок. Белая краска трескалась, отваливалась кусками, обнажая серый бетон. Как и его жизнь. Как и клуб.
— Никому не дам, — сказал он пустоте. — Клянусь.
В соседней палате заплакал ребёнок. Не Данила — другой. Живой, здоровый, громкий. А его сын молчал. Потому что не мог кричать — трубка в горле.
И это молчание было громче любого крика.
Глава первая
Четыре дня. Четыре гребаных дня Рэм почти не спал. Он жил в больнице, как призрак: мотался между реанимацией, где лежала Алиса в искусственной коме, и палатой интенсивной терапии, где Данила боролся за каждый вдох. Пластиковый кувез стал его алтарем. Он приносил туда свои молитвы — не Богу, в которого не верил, а маленькому существу с прозрачной кожей и трубками во всех отверстиях.
— Давай, пацан, — шептал он, глядя, как монитор рисует зелёную линию пульса. — Ты Ветров. Ветровы не ссыкливят.
Медсестры уже привыкли к нему. Не гнали, не спрашивали документы. Потому что все в Углегорске знали, кто такой Роман Ветров. Вице-президент «Псов Преисподней». Правой руки Седого. Человек, который за последние три года отправил в морг больше народу, чем местный ковид.
Но сейчас он сидел на пластиковом стуле в коридоре, уставившись в одну точку, и выглядел как выжатый лимон. Черная футболка в пятнах крови (Алисиной, своей, чужой — уже не разобрать), джинсы в мазуте, глаза красные, как у вампира. Он не брился четыре дня, и щетина превратилась в жёсткую колючку.
Телефон завибрировал. Рэм глянул на экран. Седой. Семнадцать пропущенных за последние два часа. Пора отвечать, иначе старый хрыч приедет сам, и тогда разговор будет не из приятных.
— Слушаю, — Рэм отошёл к окну, за которым всё так же моросил угрегорский дождь.
— Ты где, бля? — голос Седого звучал спокойно, но это спокойствие было как затишье перед торнадо. — Клуб на ушах стоит. Федералы нашли наш склад на Ленинской.
Рэм замер. Склад на Ленинской — это была их главная оружейная хата. Там хранилось две сотни стволов: «калаши», «сайги», пара «винторезов» для особых клиентов, ящики с патронами, гранаты. Если федералы это взяли — всё, кранты. Не только бизнесу, но и всему клубу.
— Как нашли? — спросил Рэм, хотя ответ уже знал. Кто-то сдал. Крыса. Предатель.
— А я, блядь, экстрасенс? — Седой харкнул в трубку. — Приезжай в клуб-хаус. Через час. Без опозданий. И не ной мне про больницу, всем насрать на твою торчку-жену.
Седой бросил трубку. Рэм убрал телефон в карман и посмотрел на дверь реанимации. Алиса ещё не очнулась. Врач сказал, что минимум двое суток. Данила тоже не проснётся. А клуб… клуб горел.