Элиан Грей – Псы преисподней: Разорванная цепь (страница 1)
Элиан Грей
Псы преисподней: Разорванная цепь
Пролог
Дождь в Углегорске всегда был мразотным. Не как у людей — освежающий, летний, пахнущий озоном. Нет. Здесь он липкий, холодный, с привкусом мазута и ржавчины. Он тек по стёклам гаража, где стоял «Харлей» Романа Ветрова, и Роману казалось, что это сам город плачет кровавыми соплями. Или просто ссыт на него сверху. Какая, нахуй, разница?
Он затянулся сигаретой — последней в пачке «Космоса», мятой, с оторванным фильтром. Горела она как дерьмо, но другого не было. Седой, сука, опять забрал всю нормальную выручку себе, а клубу оставил копейки. Сказал: «На новое оружие нужно». На какое новое оружие? У них склад на окраине всё равно под наблюдение федералов попал, груз лежалый, стволы ещё с чеченской кампании. Но Седой — президент. Ему виднее.
Рэм сплюнул тягучую слюну на бетонный пол и посмотрел на часы. Полпервого ночи. Алиса уже три часа не брала трубку. Последнее сообщение от неё пришло в девять: «Я в порядке, не волнуйся. Просто устала, лягу рано». Алиса никогда не ложилась рано. Она ждала его с любых разборок, даже если это был просто пьяный трёп в баре «У Михалыча». Сидела на кухне, пила ромашковый чай (беременность, блядь, приучила её к здоровой хуйне) и вязала. Вязала, сука, распашонки. Маленькие, смешные, с дурацкими оленями. Рэм каждый раз ржал, глядя на эти оленьи морды, но внутри у него всё переворачивалось.
Сын. У него будет сын.
Он назовёт его Данилой. В честь отца. Не Седого, нет — настоящего отца. Данилы Ветрова, который основал этот ёбаный клуб, который вложил в него душу, а потом сгорел в автокатастрофе на трассе М-8. Официальная версия — потерял управление, дождь, гололёд. Но Рэм никогда не верил в эту хуйню. Отец гонял как бог, он мог выкрутить руль на любой скорости. Там было что-то другое. Что-то, о чём молчат старые псы, когда пьют за его упокой.
Рэм затушил бычок о подошву берца и вышел из гаража. Мотор завёлся с полоборота — «Харлей» рыкнул, как сытый зверь. Дождь тут же залепил лицо, потек за шиворот кожаной жилетки с патчем «Псы Преисподней». Череп с горящими глазами и перекрещёнными шатунами. Символ того, что он — член семьи. Самой гнилой семьи в этом гнилом городе.
Дорога до дома заняла семь минут. Дом — двухэтажная хрущёвка на окраине, где когда-то давали квартиры работникам химзавода. Завод давно сдох, как и половина Углегорска, но квартира осталась. Рэм её выкупил за налёт на инкассаторов ещё в двадцать два. Тогда он был молодым, тупым и верил, что байкеры — это романтика. Теперь он вице-президент «Псов», и романтика кончилась ровно в тот момент, когда он впервые вытер чужую кровь со своего лица.
Он поднялся на третий этаж. Лампочка в подъезде не горела, как обычно. Пахло мочой, дешёвым табаком и отчаянием. Рэм достал ключи, вставил в замок. Дверь не была заперта на задвижку. Странно. Алиса всегда запиралась. Беременная, одна — мало ли.
— Алиса? — позвал он, переступая порог.
Тишина. Только холодильник гудел на кухне и капала вода из крана. Рэм включил свет в прихожей. Коридор был пуст, но в воздухе висел сладковатый запах. Он узнал его мгновенно. Тысячи раз чуял в притонах, в заброшках, где торчки вкатывают себе в вены этот медицинский рай. Героин. Ацетилированный, варёный, с уксусом и марганцовкой.
Сердце пропустило удар.
— Алиса! — заорал он, срываясь с места.
Он нашёл её в ванной.
Она лежала на кафельном полу, раскинув ноги. Голова была запрокинута, глаза открыты, но смотрят в никуда. Рядом — шприц. Обычный инсулиновый, с мутной жидкостью внутри. На животе, огромном, восьмимесячном, расползлось тёмное пятно. Кровь. Она текла оттуда, откуда не должна была течь — из-под халата, пропитывая ткань, растекаясь по плитке. Алиса бледная, как смерть, губы синие, а на лице — странное, почти блаженное выражение. Как у девственницы, которой обещали рай, а дали петлю.
Рэм замер на секунду. Потом его вырвало. Прямо на пороге, жёлчью и кофе, который он пил в гараже. Он рухнул на колени в эту жижу, не чувствуя ни отвращения, ни боли.
— Алиса… Алиса, сука, ты что наделала? — голос его превратился в хрип. Он схватил её за плечи, встряхнул. Голова мотнулась, как у куклы. — Ты слышишь меня?! Алиса!
Она не дышала.
Рэм поднёс дрожащую руку к её лицу. Щека холодная, как лёд. Ни пульса на шее, ни движения груди. Только кровь всё текла и текла, собираясь в лужицу у слива.
Он перевёл взгляд на живот. Живот двигался.
Сначала Рэм подумал, что ему мерещится. Контузия, шок, истерика. Но нет — живот дёргался. Ритмично, судорожно, как будто внутри маленькое существо пыталось выбраться наружу, чувствуя, что его убежище умирает.
— Данила… — прошептал Рэм.
Он выхватил телефон. Пальцы скользили по мокрому экрану, не слушались. Набрал 112. Длинные гудки. Потом женский голос, равнодушный, как автомат:
— Скорая помощь, слушаю.
— Жена! Жена, блядь, — заорал он. — Передоз! Беременная, восьмой месяц! Кровь! Она не дышит!
— Адрес?
Он продиктовал. Голос ответил, что бригада будет через двадцать минут.
— Двадцать?! Да она сдохнет за две! У неё пульса нет! — Рэм швырнул телефон в стену. Телефон разбился вдребезги.
Двадцать минут. Алиса умрёт через десять. Если уже не умерла.
Рэм не был врачом. Он был бандитом, мясником, который знал, как ломать пальцы и перерезать глотки. Но он знал ещё кое-что. Когда его браток Косой передознулся два года назад, они вкатили ему налоксон. Антидот. Рэм держал одну ампулу в аптечке на мотоцикле — на всякий случай. В их деле всякое бывает.
Он пулей вылетел из ванной, пронёсся по коридору, кубарем скатился по лестнице. На улице дождь хлестал уже как из ведра. Рэм сорвал чехол с аптечки, притороченной к заднему крылу. Ампула была целая. Шприц в ней тоже был — одноразовый, на пять кубиков.
Он вбежал обратно, спотыкаясь на каждом шагу. Алиса лежала так же. Рэм разорвал упаковку шприца, набрал лекарство. Нашёл вену на её руке — синюю, почти невидимую под бледной кожей. Воткнул. Нажал на поршень.
Ничего не произошло.
Он ждал. Секунды тянулись как резина. В ванной было тихо, только капала вода из крана. Кап. Кап. Кап.
— Давай, — прохрипел Рэм. — Давай, сука. Дыши.
И она вдохнула.
Хрипло, надрывно, как будто воздух был сделан из стекла. Рэм заплакал. Впервые за десять лет. Слёзы смешались с дождевой водой на его лице, и он не вытирал их.
— Алиса… малышка…
Она открыла глаза. Мутные, невидящие. Губы шевельнулись, но вместо слов вырвался только стон.
— Тихо, — сказал Рэм. — Скорая едет. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет.
Он врал. И они оба это знали.
— Ребёнок, — прошептала Алиса. Её голос был чужим, потусторонним. — Ром… ребёнок…
Рэм посмотрел на её живот. Кровь уже не текла — она хлестала. Он разорвал халат. На огромном, натянутом животе, чуть ниже пупка, виднелась крошечная ранка. Не от ножа. От иглы. Она кололась прямо в живот? Зачем? Идиотизм смертельный, но торчки творят и не такое, когда ломка сводит с ума.
Он прижал ладонь к ране, пытаясь остановить кровь. Бесполезно. Кровь шла изнутри. Оттуда, где маленький человек пытался выжить в теле, которое медленно травили уксусом и героином.
Скорая приехала через девятнадцать минут. Рэм уже не смотрел на часы. Два фельдшера — мужик с усталыми глазами и деваха с красными от недосыпа глазами. Они молча оттеснили Рэма, положили Алису на носилки, подключили капельницу, кислород. Мужик глянул на живот, на кровь и тихо сказал девахе:
— Кесарево. В дороге не успеем. Звони в приёмный покой, пусть готовят операционную.
Рэм вцепился в рукав его куртки:
— Я еду с вами.
— В машине места нет, — отрезал фельдшер. — Приедете на своей. Городская больница, родильное отделение.
Дверь захлопнулась. Сирена взвыла, и скорая ушла в ночь, оставив Рэма на тротуаре под дождём. Он смотрел на удаляющиеся красные огни и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, что он знал, всё, чем жил — клуб, братство, война, власть — всё это вдруг стало пустым и никчёмным. Потому что там, в той машине, лежала его Алиса. И его нерождённый сын.
— Ебаный в рот, — выдохнул Рэм и побежал к мотоциклу.
«Харлей» завёлся с третьей попытки. Дождь заливал свечи, мотор чихал, но Рэм газовал до отсечки, пока двигатель не взревел. Он вдавил газ в пол, и мотоцикл рванул с места, выплёвывая грязь из-под колеса.