Эли Фрей – Мы, дети золотых рудников (страница 48)
Наверное, я говорю, как избалованная маленькая девочка, которая не привыкла, чтобы ей в чем-либо отказывали. По меркам чертожцев так и есть: я всего лишь балованная девчонка, дочка родителей, которые дали ей абсолютно все. Девочка, не знающая бед.
– Говоришь, хочешь быть со мной…
Несколько секунд ничего не происходит. А потом он в два шага подходит ко мне, грубо хватает меня за руки, резко сдавливая запястья.
Его лицо меняется. Кожа белеет. Радужка глаз становится стеклянной, а белки краснеют. Он дышит часто-часто, из носа течет тонкая струйка крови. Он крепко сжимает мои запястья, его руки дрожат. Я смотрю на него, как завороженная. Тот, кто стоит передо мной, не может быть человеком.
Он так близко от меня. Я чувствую его запах, жар от его кожи. Я вижу каждую черточку рисунка прозрачной радужной оболочки его глаз. Нечеловеческий облик. Нечеловеческие глаза. Нечеловек.
– Смотри. Смотри на мое лицо.
Меня бьет дрожь. Мне очень страшно. Я опускаю взгляд.
Он поднимает мою голову за подбородок, заставляет смотреть.
Он улыбается. Но вместо улыбки я вижу звериный оскал.
– Я псих. Отмороженный психопат. Без мозгов. Без совести и жалости. Помешанный, душевнобольной придурок. Часто не могу контролировать себя. Избиваю людей. Мне все равно, кто передо мной. Старик или женщина. Или ребенок. Меня давно пора привязать ремнями к больничной кровати. И лечить током. Я не смогу быть твоим другом, как раньше. Ты не имеешь права хотеть быть со мной.
В его глазах пустота. Стеклянные, прозрачные глаза.
– Прекрати! Пугаешь меня! – вскрикиваю я от страха и боли.
Он ослабляет хватку, убирает руки. Кончиком пальца проводит у себя под носом и почему-то улыбается, видя на пальце кровь. А потом смотрит на меня и… хрипло смеется.
– Боишься меня, да? Правильно! Меня надо бояться так, чтобы коленки тряслись!
Он успокаивается, дыхание выравнивается. Медленно берет в ладони мое лицо. Та к осторожно, будто трогает хрупкую фарфоровую куклу. Я не знаю, почему ему это позволяю. Не знаю, почему не отстраняю его руки и не отойду подальше. Щеки горят от прикосновения его ладоней. Шершавая, грубая их поверхность кажется мне приятной.
Что я делаю, господи, что? Он же псих. Он самый настоящий псих.
Он подается ко мне. Я закрываю глаза от ужаса, думая, что он ударит меня или начнет душить. Но он целует меня. Это похоже на то, словно мои губы обожгла молния. Он целует грубо, чувствую во рту соленый привкус крови. Его кожа горит, у него жар. На бледном лице выступают капельки пота. А потом он отстраняется от меня.
– Я все помню. Я тоже ждал тебя три года. У этого чертового забора. Три года – я, а потом три года – ты. Поэтому мы так и не встретились за эти шесть лет. Люди меняются за это время. Ты даже не представляешь, каким я стал. И лучше тебе не знать этого, милая Пряничная девочка. Беги отсюда, глупая Гретель, – шепчет Кит. – Беги. Прочь из моей головы. Я же могу тебя убить. И не только я… Архип тебя ненавидит. Если он снова увидит тебя среди перебежчиков… Не представляю, что тогда будет. Ты не должна больше с ними общаться. И не должна приходить сюда, поняла?
Его приказной тон мне не нравится.
– Так скажи своим друзьям! – дерзко выкрикиваю я. – Скажи, чтобы не трогали меня! И нас! Скажи, что я твой друг. Почему не можешь?
Он упрямо качает головой:
– Не могу. Это не твоя война. Ты не должна быть здесь. Таскаться с перебежчиками – тем более.
Во мне кипит злоба.
– Я их не брошу! Они мои друзья. Сдохну вместе с ними от ваших рук, но не брошу. От твоих рук сдохну! – яростно восклицаю я.
Наш диалог прерывает скрип: открывается дверь.
– Ты здесь, Брык? Чего тут застрял? С кем ты трепешься?
Я не вижу говорящего, но по голосу узнаю его: это Архип.
И вдруг Кит резко хватает меня, поднимает в воздух и бросает на железный мусорный бак. Я перелетаю через него, таща за собой – бак опрокидывается с громким шумом, и меня засыпает вонючим мусором.
– Пошел прочь! – кричит Кит. – И чтобы я тебя никогда здесь не видел! Если вернешься – тебе конец!
Кит ведет какую-то свою игру – чтобы не выдавать меня Архипу, он выставляет меня перед ним парнем, с которым не поладил. Я поддерживаю игру, мне совсем не хочется, чтобы Архип меня узнал. Быстро выбираюсь из-под мусора и уношу ноги прочь.
Наверное, я действительно избалованная девчонка, которая не привыкла, чтобы ей отказывали. Единственная дочка двух любящих родителей. Гордая, самоуверенная и упрямая.
Я бегу по извилистому темному переулку и еще даже не подозреваю о том, что каких-то две минуты назад сделала самый сложный выбор за всю свою жизнь. Передо мной будто находились две двери, ведущие в совершенно разные жизни. Я приняла решение – и много лет спустя мысленно буду возвращаться к этому моменту и представлять, что меня ждало бы за другой дверью. Правильный ли выбор я сделала? Но будет уже слишком поздно… Часто мы делаем выбор под влиянием минутного порыва, не задумываясь о том, насколько сильно он может изменить нашу жизнь.
Вот черт! Мешок с платьем остался за мусорным контейнером. Вернуться? Это значит совершить самую большую глупость за всю жизнь. Хм… Выход всегда есть. Нужно просто по приходе домой попытаться доказать маме с папой, что засаленные бейсболки, мятые вылинявшие толстовки, а также огромные штаны, подвязанные бельевой веревкой, сейчас на пике моды.
Глава 4
Перед сном, лежа в кровати, я долго смотрюсь в маленькое зеркальце. Разглядываю свои
Не правда ли, я дурочка? Этот псих швырнул меня через мусорный бак, на меня высыпалась тонна рыбьей чешуи и гнилых картофельных очисток. Бросил в мусор, как обглоданную кость. А я думаю только о поцелуе…
Ночью я просыпаюсь от странного шума, как будто кто-то скребется в окно. Я резко вскакиваю и замечаю, что покачивается приоткрытая оконная рама. Подбегаю к окну, никого не вижу, но слышу быстро удаляющиеся шаги. Как странно… Посмотрев вниз, я обнаруживаю на полу мешок Кирилла, тот самый, который оставила у пивнушки. Развязываю мешок – внутри мое платье, целое и невредимое.
Кит… Ложусь в кровать и снова дотрагиваюсь пальцами до
Чертога полюбилась мне так, как еще не нравилось ни одно место на Земле.
Мы вчетвером идем к железной дороге, кладем на рельсы мотки проволоки, монетки и гвозди, с нетерпением ждем и с восторгом смотрим, как по рельсам проносятся груженые товарные составы, которые расплющивают колесами наши сокровища, превращая их в металлические полоски с острыми краями – мы называем их «ножички».
Игорек мастерит цветные дымовые шашки, мы идем к железнодорожному депо и, забравшись на товарные составы, прыгаем с вагона на вагон, крича и пуская дым разных цветов…
В конце апреля идем на ферму, которая находится в западной части Чертоги. Там мы «подрабатываем», отвозим на тачках накопившийся за зиму мусор на свалку. При этом устраиваем гонки – кто быстрее докатит тачку до свалки. Хозяева не дают нам денег, они рассчитываются яйцами и молоком. И я, округлив глаза, наблюдаю, как Кирилл берет яйцо, разбивает скорлупу с острого конца и выпивает содержимое!
Он протягивает мне яйцо, но я морщусь от отвращения. Между тем Ваня с Игорьком спокойно выпивают по яйцу, облизываясь от удовольствия. Наконец решившись, я с опаской беру яйцо – оно оказывается теплым, почти горячим! Разбиваю скорлупу и выпиваю содержимое по примеру мальчишек. Вкус оказывается как у яйца всмятку, только гораздо насыщеннее.
А вкус теплого молока со слоем жирных сливок на поверхности не сравнится ни с чем. Мы все выпиваем по кружке, а потом смеемся, тыча пальцем в молочные усы друг друга.
В середине мая мы прыгаем с мостика в еще холодную воду заросшей тиной речки, плаваем в холодной воде, брызгаемся, дурачимся, а потом выдергиваем и поедаем сочные корни рогоза.
Забираемся в вырытую под рельсами канаву для стока вод и лежим не шелохнувшись в ожидании приближающегося поезда. Когда он надвигается, дрожат и рельсы, и земля, а мы, затаив дыхание, чувствуем, как в нескольких сантиметрах над нами грохочут многотонные вагоны… Страшно и жутко!
Чертога полюбилась мне. А в Холмах, дома, мне стало неуютно…
Загружая вещи в стиральную машину, я думаю о том, что мои друзья стирают руками. Принимая горячую ванну, я думаю, что у ребят вообще нет ванной в прямом смысле этого слова. Нет горячей воды, отопления, всех тех вещей, которые окружают меня каждый день и которых просто не может не быть. В голове не укладывается!
Когда лежу на кровати в своей комнате и слушаю музыку, когда смотрю какой-нибудь фильм, я думаю о том, что у ребят нет видеомагнитофона и музыкального центра. И даже нет своей комнаты. Личная комната была у меня всегда, родители не заходят ко мне без крайней необходимости. И я не могу представить, как бы мы все жили в одном помещении… Невозможно нормально лечь, сесть, сделать что-то, что тебе хочется. Наверное, в таких условиях ты чувствуешь себя под постоянным наблюдением. Мне кажется, это ужасно.
Когда еду с родителями в супермаркет и пристегиваю ремень в машине, я думаю о том, что у семей мальчишек нет автомобиля. Что в Чертоге нет супермаркетов, но даже если бы и были, то местным жителям негде взять достаточно денег, чтобы купить там продукты.