Эли Фрей – Мы, дети золотых рудников (страница 47)
По улицам с рогатками в руках, в шахтерских касках на голове носятся дети – играют в войнушку. Отцовские каски им так велики, что у некоторых из-под козырька только нос торчит.
На восточной окраине поселка – вырытые траншеи.
– Это канавы, в которые собираются шахтные воды – чтобы поселок не затапливало, – объясняет Кирилл.
Повсюду в поселке стоят вагонетки, каждый использует их под свои нужды. В одном огороде вагонетка служит резервуаром для воды, в другом – мусорным баком.
По грязному переулку прогуливается тощая корова.
Я вижу, как за оградкой из хлипких жердочек мужчина с густой бородой рубит дрова, потом он подходит к железному рукомойнику, подвешенному на цепочке, моет руки.
Повсюду раздаются лай собак и кукареканье петухов.
По крышам сараев носятся дети. Старушка, вешающая на натянутые между сараями веревки выстиранное белье, замахивается на них простыней и ругается.
Видно, что Чертога росла хаотично: возле каждой шахты наскоро возводились бараки. С течением времени они образовывали поселки, которые разрастались и, сливаясь, превращались в город.
На ближайшей помойке кто-то рыщет. Сначала я думаю, что это собака. Но нет… Человек.
Мальчишки рассказывают мне о Чертоге. О каторжанах, которые ее строили. О том, какой она была раньше, когда процветали рудники. Это было задолго до рождения Кирилла, Игорька и Вани – никто из них не знал ту, старую Чертогу, в которой все жили счастливо.
Ребята родились уже совсем в другую эпоху, когда рудники себя исчерпали, а в Чертогу пришли безработица и нищета.
Чертожцы переживают все. Голод и холод, ночевки в подвалах вместе с крысами.
Мои друзья говорят, что от безысходности здесь часто случаются самоубийства. Люди бросаются под поезда или прыгают в ствол шахты.
Безнадега – такое название отлично подошло бы этому месту.
– А здесь у нас Лоскутки! – важно объявляет Игорек и показывает вперед.
Перед моими глазами открывается удивительная картина: скопление жилых домов, но вместо унылой картины я вижу множество ярких пятен, как будто художник, рисующий невзрачный поселок в дождливый день, вдруг передумал и вылил на холст все свои самые яркие краски.
«Я покажу тебе кое-что. Тебе это понравится. Ты любишь картины? Я поведу тебя в наш район – у нас целые дома с картинами на стенах, представляешь! У нас все здорово рисуют. И разукрашивают свои дома…» – слышу я у себя в голове голос Кита. Он собирался показать мне это место.
Картины на стенах… Это удивительно!
Жители попытались скрасить условия, в которых им приходится жить. Вон на стене дома нарисован балкон с ажурными колоннами, на котором с бокалом вина стоит дама в пышном платье, на другом доме – окно с красивыми занавесками.
Люди, животные, деревья, море, звезды… На этих домах нарисовано все, что местные жители когда-либо видели, а может, не видели, но мечтали увидеть.
И где-то здесь живет Кит… Теперь я знаю, куда мне идти, чтобы его найти.
И, кажется, я догадываюсь, где его дом.
– Почему… монстры? – спрашиваю я, подходя к стене мрачного дома на окраине Лоскутков, который своим угнетающим видом отличается от остальных. – Здесь монстры… И пятнадцать пар жутких глаз. Зачем они здесь? Все дома добрые, а этот… очень злой. Жуткий.
Мальчишки хмыкают.
– Здесь живет Мистер «Психопат года», – говорит Кирилл. – Кит Брыков. Это его дом. Неудивительно, что он рисует монстров. Было бы странно, если бы он разукрасил стены ромашками. Пойдемте отсюда от греха подальше. Хочу хотя бы один день не быть отбивной.
Так вот, где ты живешь, Кит… Отсюда не так уж далеко до того места у забора, где мы с тобой встречались. Между нашими домами небольшое расстояние. Мы оба живем на окраине. Стоит только пройти через
Этим же вечером я бегу к забору. Там быстро переодеваюсь в вещи Кирилла, засовываю в мешок свое платье, а сам мешок закидываю за плечо. Бегу в Лоскутки…
– Вы не знаете Кит Брыков? – спрашиваю я у курящей у дома женщины, одетой в старый в пятнах халат. Стараюсь говорить без акцента, но вряд ли у меня получается.
К счастью, женщина ничего не замечает, она глубоко затягивается, бегло осматривает мою мятую одежду и, морщась, отвечает:
– А, чертенка этого ищешь! Ночь на дворе. Где ж ему быть, как не в рыгаловке ихней?
Она указывает куда-то в проход между домами и презрительно сплевывает себе под ноги.
– И прекратите шляться к этому дому, наркоманы и алкаши треклятые! Мне потом шприцы и осколки после вас подметать…
Я быстро уматываю.
– Эй, малой! – слышу вдогонку. – Если Кольку Возняка там встретишь – гони его домой! Скажи, мать топором уши отрубит, если не припрется! Неделю где-то шляется, гаденыш…
Я почти ничего не поняла из ее слов, кроме того, что она ищет сына. Иду вдоль домов в поисках непонятно чего – какого-то места под названием «Рыгаловка». Что это может быть? Кафе? Клуб?
И вдруг я слышу музыку за дверью одного из домов. Открываю скрипучую дверь.
Я будто попадаю в развороченный муравейник…
По всему помещению тянутся длинные узкие лавки и столы. Вдоль стен – железные бочки. Под потолком клубится табачный дым. В воздухе стоит кислый запах. Очень душно. Играет громкая музыка, и везде, как черви, копошатся люди. У ближнего стола дерутся двое. На одну из бочек взгромоздилась наполовину обнаженная целующаяся парочка. Нет, не целующаяся. «Целоваться» – слишком приличное слово для описания их действий. Впечатление такое, что парень и девушка пожирают друг друга.
Хохот, шум и гам, звон стаканов.
Как в этом муравейнике мне найти Кита?
Я прохожу внутрь, видя потные лица вокруг, помогая себе локтями, чтобы просунуться мимо стоящих на пути людей.
Вдруг кто-то резко хватает меня сзади за капюшон и тащит к стене. Я не могу даже вскрикнуть: застегнутая под подбородок толстовка сдавила горло. Меня тащат к заднему выходу, прочь от толпы. Я слышу, как открывается дверь, и меня выталкивают на улицу. Эта дверь выходит в грязный узкий переулок, справа и слева – стены домов, вдоль которых стоят мусорные баки и контейнеры.
Я оказалась снаружи так быстро, что даже не успела испугаться, но теперь, среди луж и мусора, где нет никого, кроме меня и еще одного человека, который притащил меня сюда, мне становится страшно.
Человек стоит у двери чуть в стороне от фонаря, освещающего вход, и его лицо остается в тени.
– Зачем приперлась сюда? – шипит незнакомец. Я узнаю голос. Кит. Это Кит-Wal! Сердце трепещет от радости и страха. – Я что тебе сказал? Держаться отсюда подальше! Думаешь, в этом дурацком прикиде тебя здесь никто не узнает?
Он быстро подходит и резко срывает с моей головы капюшон и бейсболку. Мне становится неуютно – как будто с меня сняли броню.
– К чему этот маскарад, Ханна?
Оттого, что он произнес мое имя, я разволновалась. Имя, произнесенное вслух, – доказательство того, что он помнит все. Что он не забыл.
Кит стоит рядом со мной. Черная толстовка, черные волосы, бледное лицо… Будто сама смерть. Только глаза такие светлые и чистые… Но они совсем холодные. Его глаза – как тонкая корка льда, покрывшая речку в первые заморозки.
– Вернулась, Кит. К тебе. Почему ты не помнишь? Не хочешь вспомнить все. Наша дружба… Забор… Ждала тебя часы.
От волнения я забыла не только русский, но и немецкий. Произношу отдельные слова. Но Кит меня понял. Я вижу, как меняются его глаза, как тает в них лед. Но через пару секунд тепло из них уходит, и взгляд снова становится ледяным.
– Ты бросила меня здесь, – зло говорит он, смотря на меня в упор. – Обманула. Сказала, что вернешься.
– Но я вернулась! Вернулась через три года, как и обещала.
Он отводит взгляд:
– Ты вернулась тогда, когда уже стала мне не нужна. Лучше б ты не приезжала.
От его слов мне очень больно.
– Я ждала тебя у забора, – говорю я, глотая слезы. – Ждала три года. Что с тобой происходит? Почему мы не можем быть друзьями, как в детстве? Там, у плотины… ты пытался защитить меня. Защитить от твоих друзей-
Кит прислоняется спиной к стене, скрещивает руки на груди. Хмыкает.
– Ты шатаешься с перебежчиками. Ты не должна. Они враги нам. Моя компания… Архип. Он ненавидит таких, как они. Ты с ними дружишь, да еще и немка из Голубых Холмов. Это как красная тряпка для быка. Команда «Фас!» Архипу и всем нам. Ты этого не понимаешь…
– Но почему вы ненавидите нас? – не понимаю я. – Перебежчиков? Экспатов? За что? Что мы вам сделали?
Кит качает головой:
– Не объяснить. Просто так должно быть. Но это не твоя война. Мой тебе совет: убирайся в свои Холмы и живи там. Если кто из наших снова увидит тебя среди перебежчиков… Тебе не жить. И я… Я не смогу снова тебя защитить. Мы делаем страшные вещи. И я делаю… Я изменился. Я стал больным ублюдком, Ханна. Лучше держись подальше от таких, как мы. А от меня тем более.
Я упрямо качаю головой:
– Не уйду, пока не объяснишь мне все. Не отстану. Вернулась к тебе. И хочу быть с тобой.