Элга Росьяр – Два дурака, бабушка и искусство манипуляции (страница 5)

Глава 4

Мой первый рабочий день в «НоваМедик» начался с того, что мне выдали белый халат и пластиковый бейдж с моей новой, улыбающейся физиономией и подписью «Барятинская В.И., Специалист R&D, Лаборатория белковой стабилизации». Я приколола его на грудь, чувствуя себя абсолютно законным самозванцем.

Лабораторный корпус на уровне B3 был другим миром.

Вместо переговорных — ряды ламинарных шкафов, центрифуг и холодильников с тревожными красными надписями «БИОРИСК».

Моим новым боссом оказалась доктор Лопухова — женщина лет пятидесяти с острым взглядом и пучком волос, собранным так туго, что, казалось, он приподнимает ей брови в вечном вопросе. Она провела для меня двадцатиминутный инструктаж, состоявший на 90% из перечисления того, что приведет к немедленному увольнению и, возможно, уголовному делу.

Я кивала с видом полного понимания, мысленно составляя список: не пролить, не вдохнуть, не съесть, не прибить CEO. Последний пункт был моим личным дополнением.

Моей задачей на ближайшую неделю значился «рутинный мониторинг кинетики деградации образца NML-7». По сути, я должна была каждые четыре часа замерять показатели в пробирках с мутной жидкостью и записывать цифры в таблицу. Работа для стажера-первокурсника. Идеальная легенда: я была настолько незаметным специалистом, что моя деятельность была почти неотличима от фоновой работы дорогостоящего оборудования.

Первая планёрка отдела R&D началась в 10:30.

Я пристроилась с краю, рядом с парнем, который непрерывно пил какой-то зелёный смузи и щёлкал стилусом по планшету. Моя цель была не слушать про «оптимизацию протокола очистки», а наблюдать. Объект анализа должен был вот-вот появиться.

Он вошёл ровно через семь минут после начала, без стука. Разговор не замолк, но изменился. Голоса стали чуть чётче, позы — чуть прямее. Доктор Лопухова лишь кивнула, продолжив говорить, но её спина стала визуально тверже. Максим Никитич Голицын прислонился к косяку двери, руки в карманах дорогих брюк, и стал слушать.

Он не сел. Он… занял пространство.

Вот он — CEO в своей естественной среде. Не кричащий тиран, а хищник в состоянии спокойной уверенности. Он задал два вопроса по бюджету на реактивы. Голос был ровным, без хрипотцы, которую я слышала на тротуаре. Деловым. Резким.

Он переспросил про сроки по какому-то доклиническому испытанию, не повышая тона, но от его интонации у меня, сидящей в трёх метрах, похолодели пальцы.

Доктор Лопухова парировала цифрами. Между ними пробежала почти невидимая искра напряжения — не конфликта, но испытания. Он проверял. Она держала удар. Он в итоге кивнул, сказав: «Хорошо. Но отчет к пятнице. Не к понедельнику».

И это не была просьба.

Я смотрела на него, отключив Леру, включив профессионала. Вот мои первые полевые заметки: субъект использует паузу и взгляд как инструмент давления. Решения принимает быстро, на основе минимальных данных, полагаясь на интуицию (потенциальный риск №1: импульсивность). Команда адаптируется под его энергетику, наблюдается микростресc (риск №2: создание атмосферы постоянного фонового давления). Контроль над пространством и временем — тотальный (риск №3: подавление спонтанной креативности, если она не укладывается в его график).

Планёрка закончилась. Он развернулся, чтобы уйти, и его взгляд скользнул по помещению. Чисто формальный осмотр владений. И зацепился за меня.

На секунду в его серо-голубых глазах отразилось чистое, неподдельное «Что, опять ты?». Он узнал меня. Естественно.

Его брови чуть приподнялись. Я почувствовала, как под халатом по спине пробежал противный, горячий холодок. Но я была в роли. Я — Валерия Барятинская, скромный химик. Я опустила глаза на свой блокнот, делая вид, что усердно записываю что-то про pH-факторы.

— Барятинская, — раздался у меня над ухом голос, в котором не было вопроса, только констатация факта. Холодный, ровный и насквозь фальшивый в своей «деловитости». — Наш новый... химик-технолог.

Я подняла голову, сделав на лице максимально нейтральное, «подчинённое» выражение. Внутри всё напряглось, как струна. Он стоял слишком близко, нарушая все нормы корпоративного личного пространства. Сделал это нарочно.

— Максим Никитич, — кивнула я, имитируя легкую робость новичка, которая тут же должна была рассыпаться под тяжестью его взгляда.

Он смотрел прямо мне в глаза, и в его взгляде читалось чистейшее, неразбавленное раздражение.

— Любопытно, — произнёс он, слегка наклонив голову. Голос был тихим, чтобы не слышали другие. — Вчера — стратегический кадр у дверей кабинета моей бабушки. Сегодня — скромная пчелка в лабораторном улье.

Внутренний аналитик тут же зафиксировал: «Субъект использует сарказм, как форму агрессии и проверки границ. Явно пытается вывести из равновесия, чтобы спровоцировать на ошибку или откровенность».

Я притворно смущённо улыбнулась, разводя руками в широких рукавах халата.

— О, вы знаете, современный рынок труда требует гибкости, — сказала я с наигранной лёгкостью. — Но если серьёзно, то это просто корректировка кадрового решения. Нина Ильинична сочла, что мои навыки... оперирования химическими процессами будут востребованы именно здесь.

Я чуть не ляпнула «анализа рисков». Чуть.

Его глаза сузились. Он уловил подвох, но не мог понять, где именно. Он ненавидел это чувство.

— Навыки оперирования, — повторил он медленно, как будто пробуя это слово на вкус и находя его отвратительным. — Какие именно? Анализ состава кофе на тканях премиум-класса? Оперирования словарным запасом, не подходящим под уровень нанимателя?

Вот он, переход на личности. Прямо на рабочем месте.

Потенциальный риск №4: неумение отделять личные конфликты от профессиональных.

— Стабильности коллоидных систем, преимущественно, — парировала я, сохраняя деловой тон. — И протоколов техники безопасности. Первое — чтобы не расслаивалось. Второе — чтобы не взрывалось. Опыт с кофе, признаю, был провальным экспериментом в области адгезии жидкостей к целлюлозе. Не мой профиль.

Я сказала это абсолютно серьёзно, с видом занудного технаря. Внутри же хохотала. Он молчал секунду, и я увидела, как у него напряглась челюсть. Он понял, что его перевели в плоскость абсурда, и это его бесило ещё больше.

— Лопухова вас проинструктировала? — сменил он тактику, вернувшись к сухим, начальственным нотам. — Наша работа не терпит халтуры. И самодеятельности.

«В отличие от твоих кадровых выводов», — пронеслось у меня в голове.

— Доктор Лопухова была очень детальна, — ответила я. — Особенно в части соблюдения субординации и чёткого следования утверждённым регламентам. Я всё записала.

Я слегка подчеркнула «утверждённым регламентам». Намёк был прозрачен: моё назначение — утверждённый регламент. Его мнение против него — самодеятельность.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде боролись желание тут же раздавить наглую, притворяющуюся полезной тротуарную муху и холодное понимание, что в этой конкретной точке пространства и времени его власть над ней не абсолютна.

Она была под защитой Лопуховой. И, что куда важнее, под крылом бабушки Нины. Это сводило его с ума.

— Прекрасно, — выдавил он наконец. — Надеюсь, ваши аналитические навыки наконец-то найдут себе достойное применение. В пробирках.

Он развернулся и ушёл, не кивнув, не прощаясь. Его спину — прямую, напряжённую — было видно даже сквозь толпу сотрудников, расступившихся перед ним, как вода перед Моисеем.

Я выдохнула, только теперь осознав, что задерживала дыхание. Сердце колотилось из-за адреналина от дурацкой, опасной игры.

Я мысленно добавила в отчёт: «Субъект демонстрирует высокую степень личной вовлечённости в конфликты, склонен использовать служебное положение для их продолжения, что свидетельствует о недостатке эмоционального самоконтроля. Яркий показатель управленческого риска».

А потом, уже от себя лично, добавила: «И при этом чертовски эффектно выглядит, когда злится. Что, безусловно, является серьёзной помехой для объективности анализа. И для здравого смысла вообще».

Весь остаток дня я старательно делала замеры и параллельно собирала данные. Я слышала, как две лаборантки за чаем вполголоса обсуждали, что «Голицын сегодня в обычном, давит по полной, но хоть не орал».

Я видела, как менеджер проекта, получив его правки по презентации, побледнел и начал лихорадочно переделывать всё с нуля.

Я наблюдала за всем этим с холодным, почти клиническим интересом. Максим Голицын был эффективным менеджером. Он двигал дела. Но его стиль управления был как работающий реактор — мощный, но создающий постоянный фон радиации стресса.

Долгосрочные последствия? Потенциальный выгорание ключевых специалистов, культура замалчивания проблем, риск принятия решений из страха, а не из здравого смысла.

В своём внутреннем отчёте я мысленно поставила ему жирный красный флажок: «Эмоционально-нестабильный фактор. Риск для долгосрочной устойчивости».

Но была одна проблема. Аналитик внутри меня фиксировал риски. А женщина… женщина внутри меня фиксировала, как он вёл пальцами по поверхности стола. Как складка легла у него на рубашке между лопатками, когда он повернулся. Как его голос, этот низкий, раздражающе притягательный баритон, заставлял мурашки бежать по коже, даже когда он говорил колкости.