Элга Росьяр – Два дурака, бабушка и искусство манипуляции (страница 6)

Отлично, Валерия, — я мысленно дала себе ладонью в лоб, заливая в пробирку буферный раствор. — Ты не только шпион под прикрытием, ты ещё и шпион, у которого объект наблюдения вызывает ненаучный интерес. Профессионально. Очень профессионально.

Перед самым концом дня, когда я уже сдавала халат, я увидела Нину Ильиничну. Вернее, она появилась в дверях лабораторного крыла неспешной, невозмутимой тенью.

Она обменялась парой слов с доктором Лопуховой, кивнула в сторону общих лабораторий — будто случайно скользнув взглядом по моей фигуре у шкафчика — и удалилась.

Но её появление здесь, на B3, кажется, было сообщением. Для меня.

«Я наблюдаю. Всё идёт так, как надо».

Я вышла на улицу, глотнув прохладного вечернего воздуха.

Объект анализа усложнялся. И как всякий хороший, сложный объект, он начинал притягивать к себе всё внимание исследователя. А это, как я прекрасно понимала, и было самым большим риском из всех.

Глава 5

Четыре дня я была идеальной, незаметной химичкой. Мои пробирки не взрывались, таблицы заполнялись с пунктуальностью швейцарских часов, а доктор Лопухова начала кивать мне в ответ на моё «Доброе утро». Я почти поверила в свою легенду. Ключевое слово — почти.

А потом в среду в 14:07 всё пошло куда-то в тартарары.

Сигнал тревоги поначалу был просто раздражающим писком из колонки системы мониторинга лаборатории №3. Потом писк стал настойчивее. Потом в дверь влетел ассистент Слава, бледный, как его лабораторный халат.

— По NML-7 падает активность. Обвал. Температурный датчик в реакторе глючит, показывает 4 градуса, но по факту там уже под 25. Белок денатурирует по полной.

NML-7. Мой мутный, ничем не примечательный «образец». Тот, за чьей «кинетикой деградации» я должна была с таким усердием наблюдать. Оказалось, что это не рутинный тест, а последняя контрольная партия перед отправкой на доклинические испытания. Та, отчёт по которой Максим требовал к пятнице. Стоимость образца? Где-то в районе полугодового бюджета небольшого НИИ. Репутационные потери, если партия будет потеряна? Ещё выше.

Лаборатория №3 превратилась в муравейник, на который наступили. Доктор Лопухова говорила по трём телефонам одновременно, её голос был стальным, но я видела, как дрожат её пальцы. Техники метались между реактором и компьютерами, сыпля терминами, которые звучали как заклинания против надвигающегося провала.

Именно в этот момент в дверь вошёл он.

Максим не бежал. Он вошёл с той же скоростью, что и всегда, но энергетика в комнате изменилась мгновенно. Паника не исчезла, она замерла, сжалась в плотный, болезненный комок. Его лицо было маской холодного, контролируемого гнева. Он выслушал три предложения от Лопуховой, потом резко поднял руку, прерывая её.

— Выключили подачу? Стабилизировали температуру вручную? — его вопросы полнились оправданной резкостью.

— Да, но белок уже…

— Мне не интересно «уже». Мне интересно, что можно спасти. Протокол аварийной стабилизации? Кто отвечал за калибровку датчиков?

Его взгляд скользил по людям, и каждый, кого он касался, внутренне сжимался. Он не орал. Он был тише, чем писк тревоги, и от этого было в сто раз страшнее. Это был гнев, превращённый в нечто ледяное и режущее.

Я стояла у своего рабочего места, в трёх метрах от реактора, и мой мозг, обученный анализировать хаос, начал автоматически раскладывать ситуацию по полочкам.

Проблема: разрушение белка из-за незапланированного нагрева.

Реакция команды: паника, попытки «оживить» уже мёртвое.

Системная ошибка: они пытаются спасти текущую партию, но не блокируют причину. Датчик глючит. Его данные ложные. Любое «ручное» вмешательство вслепую может сделать ещё хуже.

Мои глаза нашли журнал контроля оборудования, который я обязана была просматривать каждый день по инструкции. Я листала его мысленно. Записи за последнюю неделю. Калибровка… была проведена в понедельник. Подпись — техник Петров. Но в понедельник Петров был в отпуске. Я это знала, потому что слышала, как его коллега жаловался на двойную нагрузку.

Я сделала шаг вперёд. Не из геройства. Просто потому, что видела решение, а наблюдать за тем, как умные люди делают глупость из-за слепоты, было выше моих сил.

— Это не поможет, — сказала я. Голос прозвучал громче, чем я планировала, потому что в комнате воцарилась мёртвая тишина после его очередного вопроса.

Все, включая Максима, повернулись ко мне. Взгляд доктора Лопуховой выражал чистое «Замолчи и не высовывайся». Взгляд Максима — острое, опасное недоумение. «Ты. Опять».

— Объясните, — произнёс он. Вызов.

Я подошла к стойке с журналами, взяла нужный, открыла на интересной мне дате. Внутри всё подскакивало к горлу, но руки не дрожали.

Аналитик. Я сейчас аналитик.

— Калибровка датчика в понедельник была фиктивной. Ответственный техник был в отпуске. Подпись подделана, вероятно, чтобы отчитаться по графику. Значит, датчик мог начать глючить ещё в выходные. Все данные за последние 72 часа по температуре — недостоверны. Вы не знаете, когда начался перегрев и насколько он был интенсивным. Стабилизация «вслепую» может создать термический шок и добить то, что ещё могло сохранять структуру.

В комнате повисла тишина. Техник Петров, который как раз стоял в толпе и уже начал было что-то бормотать про «сбой питания», побледнел ещё больше.

— Вы утверждаете, что все данные мониторинга за три дня — мусор? — спросил Максим. Его голос был ровным, но в нём послышался лёгкий, опасный перезвон.

— Я утверждаю, что они ненадёжны. И строить на них аварийный протокол — всё равно что тушить пожар, ориентируясь на карту из сказки.

— И что вы предлагаете? Отказаться от попыток и списать полмиллиарда? — в его тоне появились знакомые нотки сарказма. Он проверял. Давил.

— Нет. Предлагаю использовать косвенные данные. У нас есть ежедневные пробы на активность из того же реактора, которые я отбирала для своего «мониторинга». Они хранятся в холодильнике B4. Активность падала не скачкообразно сегодня, а постепенно, начиная с воскресенья. Это говорит о медленном, а не резком повышении температуры. Значит, белок, возможно, не полностью денатурирован. Нужно не пытаться резко охладить, а медленно, по косвенным данным моих проб, вывести систему на расчётную температуру и заморозить процесс. А потом уже разбираться с датчиком.

Я закончила. В голове пронеслось:

Боже, я только что прочитала лекцию по кризис-менеджменту CEO и всей его команде экспертов. Меня сейчас вышвырнут отсюда через окно, благо, мы на B3, это удобно.

Максим смотрел на меня. Долго. Его взгляд скользнул с моего лица на журнал в моих руках, потом на бледного Петрова, потом на Лопухову.

— Доктор? — одно слово. Всё решение он передавал ей. Но в этом слове был и вопрос: «Эта ваша сотрудница вообще в своём уме?»

Лопухова, стиснув зубы, кивнула. Она ненавидела ситуацию, но данные были данными.

— Пробы есть. Логика… имеет право на существование. Стандартный протокол сейчас не работает.

Максим медленно кивнул. Потом его взгляд вернулся ко мне.

— Вы знаете, как это сделать технически? Без данных с основного датчика.

Это был больше не вызов. Это был рабочий вопрос. Пусть сквозь зубы, пусть с тонким слоем недоверия, но он задавал именно вопрос.

— Да. По графикам активности из моих проб можно аппроксимировать температурную кривую. Нужен доступ к ручному управлению реактором и человек, который не будет паниковать и нажимать кнопки чётко по моей команде.

— Хорошо, — сказал он. И, к всеобщему удивлению, включая моё, снял пиджак, перекинул его через спинку стула и закатал рукава дорогой рубашки. — Показывайте. Я не буду паниковать.

Вот так. Всем известный факт: Максим Голицын блестяще разбирался в финансовых моделях и стратегиях, но последний раз подходил к лабораторному оборудованию, наверное, на втором курсе института.

Но сейчас он встал рядом со мной у пульта управления, потому что взял на себя ответственность за решение, которое я предложила. Пусть и из гордости, пусть из нежелания показывать слабость. Но он встал.

Следующие сорок минут были самыми напряжёнными в моей жизни. Я диктовала цифры, сверяясь с графиками на своём планшете. Он вводил их, его длинные пальцы нажимали клавиши с резкой, но точной уверенностью. Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло от его тела и тот древесный аромат, смешанный теперь с адреналином. Наши плечи почти соприкасались.

Когда я наклонялась, чтобы показать ему точку на графике, мои волосы едва касались его рукава. Он не отстранялся. Он замер, сосредоточившись. Я видела, как напряжена мышца на его челюсти, как он следит за каждым моим движением. Это была странная, вынужденная близость.

Дыши, — командовала я себе. — Просто дыши и считай градусы. Не думай о том, как пахнет его кожа. Тебе он не нравится! Ты не на свидании, ты спасаешь миллионы.

И это сработало. Температура, выведенная нашими титаническими усилиями по косвенным данным, стабилизировалась. Активность белка перестала падать. Потом, очень медленно, пошла вверх. Реактор был переведён в безопасный режим. Партию удалось сохранить на 70%, что, как позже пояснила Лопухова, было феноменальным результатом в данной ситуации.

Когда на индикаторе загорелся зелёный «Стабильно», в лаборатории выдохнули все. Максим отступил от пульта, разминая кисть. Он посмотрел на меня. Его серо-голубые глаза были без привычной льдистости. В них было усталое, тяжёлое, но чистое уважение.