Элга Росьяр – Два дурака, бабушка и искусство манипуляции (страница 3)

— Вы говорите об этике не как о добродетели,а как о… контрольном пункте.

— Это и есть контрольный пункт.Последний. После него начинается территория профессиональной несостоятельности.Я не могу давать точные расчёты, если заранее знаю, какие цифры запрещены. Это…брак в работе.

Тишина снова наполнила комнату.Нина Путятина смотрела на меня так, будто пересчитывала все мои кости, оцениваяпрочность каркаса.

— Хорошо, — наконец сказала она.— Допустим, объектом вашей оценки станет человек с безупречными внешнимирезультатами. Но с… проблемным управленческим стилем. Вспыльчивый. Нетерпимый.Склонный принимать решения на эмоциях, которые он сам называет интуицией. Выбудете работать в непосредственной близости от него. Его расположение будетопределять ваш доступ к информации. Его неприязнь может сделать вашу работуневозможной. Вы всё равно запишете в отчёт: «эмоционально нестабилен,представляет скрытый риск»?

— Моя работа — анализ, а нетерапия, — ответила я. — Если его стиль управления создаёт риски — будь тотекучка кадров, принятие ошибочных решений или репутационные потери, — яобязана это зафиксировать. То, как упомянутый вами воспримет эту информацию —это показатель его управленческой зрелости. Или её отсутствия. И это тоже —данные для анализа.

Кажется, на её лице промелькнулатень чего-то, что у обычных людей могло бы стать улыбкой.

— Вы не боитесь, что данный типуправленца вас просто… сметёт? Что ваши границы окажутся картонными длячеловека, который привык ломать правила?

В её голосе не было угрозы. Отчего-тоименно эта часть интервью интересовала леди-босс особенно сильно.

— Если он сметёт меня запрофессиональное мнение, — сказала я, и в моём собственном голосе прозвучаласталь, — то это будет самый яркий и неопровержимый показатель егонекомпетентности. И ваш отчёт напишется сам собой. Без единого слова с моейстороны.

Нина Путятина замерла. Онасмотрела на меня долгих десять секунд, которые растянулись в минуту. Потом еёпальцы едва заметно постучали по поверхности стола.

В её взгляде что-то окончательнорешилось.

— Завтра в девять. Вам дадутдоступ.

Нина Путятина откинулась вкресле. Её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела не на меня, а накакую-то внутреннюю шахматную доску, где моя фигура только что сделаланеожиданный ход. Тишина длилась долго. Неприлично долго.

Но я всё равно не успелавыдохнуть.

— Но не на ту должность, накоторую подавали. Вы будете моим личным стратегическим аналитиком. Служебныеобязанности я определяю сама. Отчитываетесь только передо мной. Доступ кинформации — по мере необходимости. Зарплата — на сорок процентов вышезаявленной ранее суммы. Испытательный срок — месяц.

Она произнесла это ровным,бюрократическим тоном, как будто объявляла об изменении графика уборки. Яморгнула. И еще пару раз.

Личный аналитик. Только передней. Информация по необходимости.

— Я согласна, — услышала я свойсобственный голос, спокойный и чёткий, хотя внутри всё замерло.

Она кивнула, как будто и неожидала иного ответа.

— Не опаздывайте. Завтра васознакомят с первым кругом задач.

Я встала. Мои движения былимеханическими. Когда моя рука легла на холодную ручку двери, её голос остановилменя снова.

— И, Валерия Ивановна? — её голосостановил меня у самой двери.

Я обернулась, рука уже набронзовой ручке.

— Удачи, — произнесла НинаПутятина. Тон был ровным, но в одном этом слове, брошенном почти через плечо,будто сквозило что-то… личное.

Я кивнула, не находя нужных слов,и вышла, заботливо притворив за собой дверь без единого щелчка.

Относительный покой кабинета,немедленно был вытеснен ровным, деловым гулом. Атмосфера офиса полниласьсосредоточенной энергией людей, которые знают, зачем пришли, и делали своё делобезупречно.

И сквозь этот гул, прямо воснование черепа, ударила волна чистой, неразбавленной эйфории.

Меня взяли.

Меня, Валерию Барятинскую, взялив «НоваМедик»! На позицию, о которой можно только мечтать. Личный аналитик НиныПутятиной.

Глупейшая улыбка сама полезла налицо, и я едва успела поймать её, превратив в сдержанное, профессиональноевыражение. Счастье, горячее и нелепое, пузырилось внутри, пытаясь вырватьсянаружу хоть глубоким вдохом, хоть блеском в глазах.

Я сделала шаг от двери, чувствуя,как подошвы туфель будто невесомо касаются пола. Всё получилось. Сквозь все еёловушки, провокации и ледяные взгляды — я прошла. Я —

— Вы здесь что делаете?

Голос.

Низкий, с той узнаваемой,раздражающей хрипотцой, которая врезалась в память утром крепче, чем запахдорогого парфюма и невыпитого кофе.

Я замерла на месте.

Медленно, очень медленно, яобернулась.

Он стоял в нескольких шагах,только что вышедший, должно быть, из самой преисподней. Тот самый метрдевяносто ходячего высокомерия. На нём был уже другой костюм — тёмно-синий,безупречный. Рубашка — кристально белая. Ни намёка на утренний инцидент.

Но выражение его лица… Это былачистая, ничем не разбавленная ярость. Такая же, что я видела на тротуаре,только теперь она была холоднее, сосредоточеннее и направлена снова прямо наменя.

Его серо-голубые глаза, такие жебеспощадные, как и тогда, выжигали меня на месте.

— Я сказал, — его слова падали,как лёд, отчётливые и режущие, — что вы здесь делаете?

Глава 3

Тот голос действовал на мою нервную систему как ледяной душ, за которым следует удар током. Вся эйфория мгновенно испарилась, оставив после себя холодную, трезвую ярость.

Я повернулась к нему полностью, приняв нейтральную, служебную позу. Руки свободно вдоль тела, взгляд — прямо на переносицу. Техника, которую я отрабатывала годами, чтобы не давать эмоциям вырываться через глаза.

— Я здесь работаю, — сказал мой голос, ровный и вежливый, как автоответчик. — Могу ли я чем-то помочь?

Он не ответил. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул с моего лица на табличку на двери, за которой осталась Нина Путятина, и обратно. Шестеренки в его голове вращались с почти слышным скрипом.

«Собеседование. Тут. Эта… тротуарная помеха».

— Не может быть, — произнёс он тихо, больше для себя. Он провёл рукой по волосам, жест был скорее раздражённым, чем уверенным. Потом его взгляд метнулся к ассистенту у стойки, который тут же сделал вид, что увлечён монитором. Он развернулся, обращаясь к пространству и сотрудникам неподалёку, как будто ища союзников в своём недоумении. — Это нелепо. Кто её нанял? И на какую, простите, позицию?

Слова были произнесены с таким неподдельным, почти художественным отвращением, что у меня челюсть сама собой напряглась. Отличное начало карьеры в «НоваМедик» — быть классифицированной, как нежелательное биологическое явление.

— Если под «этой» вы имеете в виду меня, — парировала я, всё ещё сохраняя ледяной тон, — то, не думаю, что это ваше дело.

Он, наконец, посмотрел на меня так, как будто я была не человеком, а особенно наглым вирусом в его стерильной операционной системе. Его глаза, эти серо-голубые льдины, впились в меня, пытаясь найти шильдик с маркировкой и названием должности, который всё объяснит.

Я почувствовала, как по спине пробежал противный холодок, но заставила себя не моргнуть. Стоять. Дышать.

— Нет, — сказал он просто, как будто выносил окончательный вердикт. — Это ошибка. Или шутка. Вы не подходите.

— На основании чего вы сделали такой вывод? — спросила я, и в моём голосе зазвучали нотки искреннего, профессионального любопытства. Как будто он был интересным, хотя и неприятным кейсом. — Мы взаимодействовали суммарно сорок пять секунд, и весь наш диалог сводился к моральной оценке стоимости вашей рубашки. Вряд ли это исчерпывающий кадровый аудит.

Его щёки слегка окрасились. Чистой, неподдельной злостью, которую он, видимо, не привык испытывать в таких количествах. Особенно от кого-то в дешёвых, по его меркам, туфлях.

— На основании того, — он сделал шаг вперёд, и теперь между нами оставалось меньше метра. Я почувствовала тот же древесный аромат, лишивший меня на секунду равновесия. Он был высокий, чертовски высокий, и использовал каждую опасную сантиметр своего роста, чтобы давить. — Что вы демонстрируете полное отсутствие уважения, небрежность и патологическую склонность к сарказму в ситуациях, требующих извинений.

Я подняла подбородок. Адреналин, гадкий предатель, начал гудеть в ушах. Но вместе с ним пришла и странная, кристальная четкость ситуации.

— Извинения предполагают вину, — заметила я. — Я свою не признаю. Что касается сарказма… он обычно включается, как защитная реакция на неспровоцированную агрессию. Вы бы предпочли, чтобы я заплакала? Или, может, упала в обморок? Это можно устроить, но потребует дополнительной репетиции и, полагаю, оформления, как сверхурочная работа.

Он замер. В его глазах промелькнуло… любопытство. Как у лаборанта, обнаружившего, что подопытная мышь не только не боится кота, но и пытается прочитать ему лекцию о поведенческой психологии.

— Вы понимаете, — он произнёс это медленно, растягивая слова, — что я могу одним звонком отменить это «предложение»? Что вы сейчас стоите не на тротуаре, а в здании, где каждое ваше слово имеет последствия?

Вот оно. Подтверждение. Он был не просто каким-то топ-менеджером. Он был тем, кто здесь принимает решения. Или, по крайней мере, так думает.

Эта мысль не испугала меня. Она заставила все мои чувства обостриться. Врага нужно знать в лицо. И оценивать его реальный вес, а не громкость крика.