Эльга Кулишова – Заноза (страница 4)

«Не для этого мира. Не для меня. Но, чёрт возьми»

Ночь. Стрип-клуб «Лабиринт»

Воздух был густым от дыма сигарет с дешёвым табаком, перегара и сладковато-приторного запаха женского пота и дезодоранта, не справлявшегося с нагрузкой. Дино, как труп на поминках, был раскинут на липком кожаном диване. Третья бутылка недорогого виски стояла почти пустая между его ног. Пустота. Внутри – выжженное поле. Девчонки, эти накрашенные манекены в блёстках, обтекали его угол широкой дугой. Они знали – сегодня Босс не ищет траха. Он ищет дна.

Но одна, рыжая тварь с накаченными губами (слишком знакомый изгиб, слишком похожий блеск), решила, что она – исключение. Подползла на каблуках, закатив глаза под лоб.

Затем сипло прошептала:

– Скучаешь, папочка? Может, я могу помочь?..

Дино вскинулся не как человек – как механизм смерти. Железная хватка обвила её тонкую шею, не давая вдохнуть. Не за волосы – за горло.

Притянул так близко, что её накладные ресницы задели щеку. В его запавших глазах, мутных от алкоголя и бессонницы, не было похоти. Была тоска хищника в клетке и леденящая пустота. Он вдохнул коктейль её духов и страха – запах слабости.

Дино сказал тихо, но с такой яростью что слюна брызнула ей на щеку:

– Завали ебало. Тихо. Или сломаю.

Тогда он сделал шаг.

Туда, куда она звала его всё это время – молча, взглядом.

Он не ублажал её. Он наказывал. Наказывал себя. Наказывал её призрак. Движения были грубыми, функциональными, как у станка. Он въехал в неё, не глядя, не чувствуя ничего, кроме тупого трения и волны отвращения к себе, к ней, к этому вонючему миру. Её тело под ним било дрожью, но не от приятных ощущений, а от страха. Музыка билась, как припадок, свет резал глаза. Но сквозь грохот пробивался только один голос, чистый и убийственный:

«Почему ты не можешь быть добрым?»

Дино стиснул зубы, пытаясь задавить этот звук глушителем ярости.

Процесс (именно процесс, не акт) занял не час – вечность в аду. Когда он откинулся, девчонка сползла на пол, не рыдая – она беззвучно тряслась, поджимая колени к груди. Синяк расцветал у неё на горле, ни слезинки – только животный ужас в глазах. Живая кукла с разбитым механизмом.

Дино глянул на неё. И на миг – пьяный, выжженный, опустошённый – увидел не вещь. Увидел испуганную девчонку, дрожащую на грязном полу. Увидел следы от своей руки на её шее. Внутри что-то коротко, жалко дрогнуло. Не жалость – осколок чего-то давно забытого.

Чувство сразу испарилось и перекрылось

Яростью. Бешеной, самоуничтожающей яростью за эту слабость, за эту мимолётную дряблость души. Он рванулся с дивана, шатаясь.

Пьяная ненависть клокотала в жилах. Дино увидел своё отражение в огромном зеркале у стойки – измождённое, мерзкое, в глазах пустота. Удар.

Кулак со всей дури проломил стекло. Треск! Осколки – острые, холодные слезы – дождём посыпались на грязный пол. Кровь выступила на костяшках, смешиваясь с пылью и остатками виски.

Дино заорал в пустоту, хрипло, с надрывом:

– Добрый?! ДОБРЫЙ?! Ты, святоша ебаная, знаешь, скольких я погасил?! Чтобы не сдохнуть в дерьме?! Чтобы эти твари… – он плюнул в сторону рыдающей девчонки, – не обглодали мой скелет?!

– Доброта? Ха! Доброта – это первая кишка, что вылезет наружу, когда тебе распорят живот в подворотне!Я выжил! Понимаешь?! ВЫЖИЛ! На костях! На крови! На вонючей лжи!А ты… ты со своим «добрым»…

Голос сорвался в пьяный шёпот, полный невероятной горечи:

– Ты лучше скажи, как выжить после того, как ты ВСЕХ перерезал, а внутри – нет сожаления, только пустота. Как, Софи?.. Как, блядь?

Дино стоял, тяжело дыша, над осколками своего отражения. Кровь капала на битое стекло. Не человек. Призрак с окровавленными кулаками. А в ответ – только вой музыки и всхлипывания той, кого он сломал вместо того, чтобы навредить себе.

Утро. Кошмар.

Звонок ударил по голове, как сверло – горячее, вращающееся, вжикающее прямо в кость. Похмельный туман взорвался болью. Дино не открывал глаз. Рука сама потянулась к звонку – и дрогнула. Пальцы нашарили телефон, но кисть отозвалась болью, тупой, ноющей. Он на мгновение замер – и вспомнил. Бинт. Грязный, пропитанный засохшей кровью.Боль при движении пальцев – тупая, назойливая, пульсирующая в такт головной боли. Напоминание о вчерашнем.

– Алло… Кто? – хрипло произносит Дино в трубку, его голос скрипит от сухости и боли, словно песок в горле.

– Дино! Сынок! Ты жив! – голос Энрике в трубке звенит от самодовольной радости, будто трель мерзкой птицы. – Слушай, у меня новости! Эпохальные! Невероятные!

Дино сжимает веки, пытаясь выдавить боль, как гной из раны. Голос Энрике, отца Софи, режет слух своей деловой, отвратительно бодрой интонацией.

«Сынок»… Это обращение теперь звучит как изощрённая издёвка.

– Моя дочь! Моя прекрасная София! Наконец-то её будущее устроено! – продолжал Энрике, не дожидаясь ответа. – Я только что всё окончательно согласовал с Рикардо!

Имя «»Рикардо»» впивается в сознание Дино, как зазубренный нож. Бывший друг. Делец. Акула из самых глубоких и грязных вод. Тот, кто когда-то предал его в бизнесе, а теперь… теперь забирает последнее, что осталось.

– Она выходит за него замуж! Через неделю! – торжествовал Энрике.

– Представляешь масштаб? Это же идеальный союз! Рикардо – надёжная гавань, перспективы – фантастические! Кольцо он выбрал – бриллиант, настоящий огонь! Идеально для статуса! Софи ещё не знает, это будет сюрприз! Всё будет на высшем уровне: шампанское, оркестр, пресса…

Всё схлопнулось. Огромный, тяжёлый, давящий мир сжался до крошечной чёрной точки где-то в центре зрения. Ещё миг – и не останется ничего. Только мрак.

Голос Энрике превращается в отдалённый гул, как жужжание комара: «Через неделю… Она ещё не знает…»

Рикардо… Отец просто продаёт дочь, как лот на аукционе, своему деловому партнёру. А Софи… Его Софи, даже не подозревает, что её жизнь вот-вот станет разменной монетой в сделке между её отцом и его бывшим другом. Предателем. Предателем, который теперь собирается жениться на ней.

– Поздравляю… Энрике, – голос Дино – мёртвый, плоский, безжизненный. Он произносит это сквозь стиснутые зубы, и каждый звук даётся с невыносимым трудом..

– Рикардо… Молодец. Счастлив… за них.

В трубке – пауза, тяжёлая и неестественная. Энрике, кажется, наконец уловил нечто большее, чем просто похмелье. Разочарование? Злость? Или же предвкушение чужой боли?

– Дино? Ты как? Звучишь… хрипло, – с лёгкой натяжкой, но всё ещё голосом победителя, произносит Энрике, словно играет свою роль. – Вчера в твоём клубе опять шумно было? Говорят, ты там… разошёлся.

Вчера… Вспышка боли в кулаке, острая, режущая. Обрывки воспоминаний: ярость, ненависть к себе, к своей беспомощности, к этому миру, где всё решают деньги и такие, как Энрике и Рикардо. Отдельная комната для утех – с её тусклым светом и зеркалом на стене. Собственное отражение – опустившийся, проигравший. И кулак, летящий в это отражение с криком бессилия. Звон бьющегося стекла. Кровь на осколках. Боль… Физическая боль как единственный выход для душевной. Единственный способ заглушить вой внутри.

– Да… Шумно, – резко, почти рыча, отвечает Дино, сжимая перебинтованный кулак. Новая волна боли пронзает руку, заставляя его вздрогнуть.

– Разбил… зеркало. Неудачно открыл шампанское, – он сказал это иронично, ощущая как желчь оседает на языке. – Всё в порядке. Просто… новость. Очень… радостная. Неожиданная. Передай Софи… поздравления. Когда… когда узнает.

– Обязательно! Она будет счастлива, я уверен! Такой шанс! – снова оживляясь и игнорируя сарказм, будто его и не было, говорит Энрике. – Ты же приедешь? Без тебя, как без… Моего хорошего друга никак! Рикардо тоже будет рад старому другу!

Старому другу… У Дино подкатывает тошнота, грозящая захлестнуть всё сознание. Видеть, как Рикардо берёт руку Софи… Видеть её лицо, когда она узнает о «сюрпризе»… Быть свидетелем этого циничного торга. Быть марионеткой в их отвратительной пьесе.

– Да. Приеду. Договорились, – механически произносит Дино, глядя на свой разбитый кулак.

Он бросает телефон, не дослушав. Трубка со звоном ударяется о стену рядом с трещиной от прошлых срывов. Дино встаёт, его шатает. Подходит к зеркалу над умывальником. В тусклом утреннем свете – чужое лицо. Запавшие, воспалённые глаза с расширенными зрачками. Щетина. И правая рука в окровавленном бинте – немой свидетель вчерашнего приступа саморазрушения. В этих глазах – не просто боль. Ярость. Безграничная, ярость зверя, загнанного в капкан. Капкан из денег Энрике, амбиций Рикардо и неведения Софи.

«Я потерял её. Даже не имея».

Он смотрит на себя – не в зеркало, в самую суть. На кулак, в котором запеклась кровь. И впервые за долгое время позволяет себе не лгать. Ярость поднимается изнутри, ледяная, прозрачная, обжигающая горло, как глоток жидкого азота.

«А он… он продаёт её как вещь. Рикардо… Этот гад… И она… она даже не знает, что её продали. Но она узнает. И тогда… тогда начнётся настоящая игра».

Старый клуб «Коза Ностра».

Дым сигар застилал воздух густой пеленой, смешиваясь с запахом старинного дерева и скрытых амбиций. Дино вошёл, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Он был безупречен. Тёмный, идеально скроенный костюм сидел как влитой, начищенные до блеска туфли не издавали ни звука. Свежая стрижка, чисто выбритое лицо – ни единого намёка на похмелье или буйство прошлой ночи. Только его глаза, чуть более тёмные, чем обычно, выдавали внутреннее напряжение. Его взгляд сразу нашёл их – Энрике в центре зала и её, Софи, слишком хрупкую среди этих волков в дорогих костюмах. Дон поднялся из-за стола с улыбкой человека, который рад тебя видеть. По-настоящему рад? Неважно. Важно то, что пряталось за улыбкой. Его взгляд скользнул по Дино – цепко, профессионально, без лишней спешки. Холодный расчёт под маской радушия. Дино умел это читать.