Эльга Кулишова – Заноза (страница 3)

– Уходи.

Это была не угроза. Приговор.

Прежде чем Софи успела вздохнуть, он уже шёл к выходу. Не бежал – двигался с ледяной, неумолимой решимостью, как лавина, начавшая свой путь. Его чёрный силуэт рассекал золотой свет зала, оставляя за собой волну гробового молчания. Официанты не шептались – они замерли, как кролики перед удавом. В воздухе повис запах не трюфелей, а страха и неминуемой расплаты. Он вышел, и дверь захлопнулась за ним со звуком, похожим на щелчок.

Холод ночи обжёг лицо, но внутри пылало. Не от ярости – от яда стыда и немыслимого желания. Он двигался, ломая ритм шагов, пытаясь сбежать от образа: её в свете люстр.

«Тянет»Признание вырвалось изнутри, как клык зверя. К ней. К Софи. К дочери Энрике. К женщине, которую Дон уже отдал. Как вещь. Как разменную монету в своей старой игре.

«Она обещана другому». Мысль вонзилась ледяной иглой. Не просто помолвлена. Отдана. Заключена договором между кланами, скреплённым не чувствами, а властью, долгами, кровью. Тронешь то, что принадлежит такому человеку? Это не война. Это самоубийство. Для него. Для его людей. Для всего, что он построил.

Она – чужая собственность. Помеченное имущество.

И именно к ней – запечатанной, чужой, подписанной не им – потянулось в нём что-то тёмное, глухое, не прошенное. Не слабость – безумие. Чистейшее, самоубийственное безумие. Как тянуться к клетке с тигром, зная, что она охраняема.

Дино сжал кулаки, чувствуя, как по жилам бежит не гнев, а беспомощная ярость. Ярость на Энрике, торгующего собственной кровью. Ярость на того, кому она обещана – чьё незримое клеймо уже лежало на ней. Ярость на себя – за этот предательский, дикий порыв. «»Нельзя. Ни на секунду. Ни на вздох.»» Нельзя думать о том, чтобы приблизиться. Нельзя чувствовать это притяжение. Нельзя допустить, чтобы она увидела в его глазах хоть искру этого… кощунства.

Образ всплыл с мучительной чёткостью: её глаза. Не испуганные. Вызывающие. Видели его сломанным. И вместо отвращения – любопытство? Понимание? И этот чёртов магнетизм – опаснее любой пули. Потому что пуля убивает тело, а это… это будило в нём демона, который хотел растоптать правила, сжечь договоры, вырвать то, что ему не принадлежит. Демона, который шептал:

«Она ТВОЯ. Возьми. К чёрту всех!»

Она – ходячая катастрофа. Но катастрофа, которую он не может нейтрализовать. Не потому, что не способен. Потому что она уже ЧУЖАЯ. Тронешь чужую собственность – проснёшься с ножом в горле от наёмников её жениха. Или хуже – развяжешь бойню, в которой сгинут свои люди.

Бессилие. Оно душило – медленно, методично, не отпуская. Бессилие переписать то, что уже вписано в её жизнь. Бессилие подойти ближе, чем позволяла чужая метка. Бессилие быть тем, кого выберут, а не тем, кого терпят. Потому что каждая встреча, каждый её взгляд, каждый её вызов – это не просто риск для его контроля. Это искра над пороховым погребом. Искра, которая может воспламенить не только его позорную тягу, но и войну, если кто-то заподозрит… что угодно. Интерес. Слабость. Покушение на его собственность.

Решение сформировалось с железной неотвратимостью, единственно возможное в этой клетке из чужих обещаний:

«Нигде. Никогда. Больше.»

Дино остановился, впиваясь пальцами в ледяной камень парапета. Вода внизу – чёрная. Как будущее, в котором ему нет места рядом с ней. Лучше сгинуть с её горизонта, чем дать им – ей, Энрике, или тому, кому она обещана – хоть тень повода. Это был не тактический отход. Это был закон сохранения жизни. Его тяга к ней была не просто грехом – она была смертельным приближением к чужой печати. Клейму, которое могло сжечь всё дотла.

Он ожесточился. Стал быстрее, беспощаднее. Люди, работавшие с ним, шептались, что демон Неаполя наконец сбросил последние человеческие черты. Он не спорил. Он позволял себе не чувствовать ничего, кроме расчёта и воли. Это работало. Почти. До тех пор, пока через несколько месяцев в коридорах власти не появилась знакомая тень, от которой пальцы сами сжались в кулак, а сердце пропустило удар.

Софи шла быстрым, отмеренным шагом по длинные коридорам штаб-квартиры клана. Сводчатые потолки давили, тусклые лампы мерцали, как угасающие души, а портреты предков со стен следили за ней тяжелыми, масляными взглядами. Пальцы девушки нервно перебирали края папки с документами. Тень отца уже не просто сопровождала – она душила. А потом за поворотом, как материализованный кошмар, возникла она.

Дино замер. Не просто остановился – остолбенел. Будто наткнулся на невидимую баррикаду из лезвий. Недели, месяцы адской работы выжгли в нём всё лишнее: скулы заострились, глаза запали в глубокие, синевато-лиловые тени бессонницы. В одной руке – толстый конверт с кроваво-красной сургучной печатью. Приговор кому? Себе? Ей? Всем? Вторая рука была сжата в кулак, белые костяшки выделялись на фоне дорогой, но мятой ткани рукава.

Воздух между ними сгустился, стал вязким, как патока. Софи почувствовала, как по спине пробежали мурашки – не от страха, а от тока.

– Ты – голос сорвался, предательски сдавленный, – здесь надолго?

Глупый вопрос. Раненый звук.

Его глаза – горящие угли в пепелище усталости – метнулись к потолочному углу. К недремлющему оку камеры. И тогда случилось невозможное.

Он взорвался движением. Не шагнул – ринулся. Расстояние исчезло в долю секунды. Его рука – горячая, сильная, неумолимая – впилась в её запястье. Не просто схватил – приковал. Резкий рывок – и она уже не стояла сама. Он притянул, вмял в себя, и мир сжался до границы их тел. Под пальцами – стальные мышцы, под кожей – едва сдерживаемая дрожь. А потом пришло тепло – густое, тяжёлое, прошившее блузку насквозь, добравшееся до самого нутра.

Запах – дорогой парфюм, смешанный с потом, бессонницей и чем-то диким, первобытным – захлестнул. Его губы оказались в сантиметре от её уха. Дыхание – горячее, прерывистое – обожгло чувствительную кожу шеи, вызвав мелкую дрожь, которую Софи не смогла подавить. Шёпот был низким, хриплым, наэлектризованным яростью и чем-то невыразимо иным:

– Ты. Не. Для. Меня.

Каждое слово – раскалённый гвоздь, вбиваемый не в её сознание, а в его собственную плоть. Пальцы на запястье девушки сжались сильнее– не от злости, а от нечеловеческого усилия сдержать что-то большее. Она почувствовала бешеный стук его сердца сквозь слои одежды, удары в унисон с её собственным. На мгновение ей показалось, что его губы дрогнули, почти коснувшись её кожи у виска.

Дино отпустил.

Резко, грубо, будто отшвырнул раскалённый уголь. Пустота, где только что было тепло его тела, зазвенела ледяным ветром.

Софи шатнулась назад. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица: громко, нагло, заполняя гулкую тишину коридора. Гнев – чистый, белый, ослепляющий – вскипел в груди. Но не от страха. Голос, когда она заговорила, дрожал от ярости, от невыносимой близости, от этого обжигающего «почти»:

– Что что это значит, Дино?

Его стало каменным. Мгновение назад в глазах бушевал ад – желания, отчаяния, запретной боли. Теперь – абсолютная пустота. Ледяная, мёртвая, непробиваемая. Он отступил на шаг, сливаясь с тенями у стены, будто сам стал частью портретов мёртвых донов. Последние слова упали на неё, как надгробные плиты, глухие и окончательные:

– Забудь.

Он растворился. Он не ушёл – он исчез, будто его и не было. Но следы остались: терпкий, горьковатый запах кожи, въевшийся в ноздри; красная полоса на запястье, где только что смыкались его пальцы; пульсирующее тепло на груди и животе – там, где он вдавил её в себя. И вопрос, который она не посмела задать вслух. Он горел на языке, требуя выхода: «Почему «почти»? Почему не коснулся? Почему не взял, если так хотел?»

Софи осталась стоять одна. Дыхание сбивчивое, запястье пылает, а в глазах – не потухший гнев, а тлеющие угли чего-то нового, опасного и бесконечно желанного. Портреты на стенах молчаливо судили.

Офис Дино. Глубокая ночь.

Кабинет, больше похожий на логово хищника: массивный дубовый стол, заваленный картами с кровавыми пометками, стены, увешанные оружием и старыми фотографиями с тех времён, когда он ещё верил в честь. За окном – ночной Неаполь, утопающий в огнях. Всё это стало лишь фоном, Дино видел проступающее сквозь дым сигары…

Папка глухо ударилась о столешницу. Санто говорил тяжело, будка каждое слово доставал со дна лёгких:

– Дино, ты опять не слушаешь.

Дино поднял глаза. Медленно, тяжело.

Пальцы сомкнулись на стакане с виски до треска.

Голос мужчины звучал как лезвие, затупленное усталостью:

– Повтори.

Санто, качая головой, закурил:

– Чёрт с тобой. Я сказал – завтра встреча с Сиенскими. Они хотят пересмотреть границы.

Дино откидывается в кресле, затягивается. Дым кольцами уплывает к потолку.

Он подумал про себя: «Границы. Территории. Кровь. Всё, что у меня есть. И все, что мне не нужно».

– Тебе опять мерещиться эта девочка?

Молчание. Тяжёлое, как свинец.

Дино встаёт – кресло летит на пол, грохот режет тишину. А потом звук выключают вовсе. Вакуум.

– Она – дочь Энрике. – Голос тихий, но каждый слог – в грудь, навылет. – Ещё слово – и твой язык украсит подарочную коробку на её свадьбе.

Санто белый, как полотно. Но гнёт своё:

– Ты сам не свой. Месяц. Все видят.

Дино – к окну. Стекло ловит отражение: под глазами тени, на подбородке щетина. И она. Её лицо, проступившее поверх его.