Элеонора Максвелл – Козырная дама. (страница 10)

Мария провела её в главный салон незадолго до ужина. По дороге Алиса отмечала всё, что не успела заметить вчера: ещё один выход к палубе, служебную дверь, лестницу вниз, где, вероятно, находились каюты команды, узкую панель связи у стены. Мария шла рядом, не касаясь её, и это делало сопровождение почти незаметным, но Алиса не позволяла себе обмануться. Свобода, которую можно сопровождать по коридору, не была свободой. Она лишь лучше выглядела со стороны.

Салон к вечеру изменился. Днём он казался дорогим и холодным, теперь же стал похож на тщательно освещённую сцену. За широкими окнами темнело море, огни где-то вдали отражались в стекле и смешивались с золотистым светом ламп. Стол был накрыт так безупречно, будто на нём не собирались есть, а собирались подтверждать власть хорошего вкуса над хаосом человеческих поступков. Уже пришли гости. Их было не слишком много, но достаточно, чтобы Алиса сразу почувствовала: каждый из них здесь не случайно. Мужчина с серебряными висками, говоривший на английском с мягким акцентом. Женщина в изумрудном платье, чья улыбка стала чуть неподвижнее при виде Алисы. Молодой человек с ленивым взглядом, который задержался на ней на полсекунды дольше, чем позволяла вежливость. Они не знали её, но некоторые, кажется, знали о ней, и эта разница была острее прямого оскорбления.

Максим стоял у окна с бокалом в руке. Он не выглядел хозяином, старающимся произвести впечатление. Ему не нужно было стараться. Люди в салоне и так были повернуты к нему внутренне, даже когда разговаривали друг с другом. Он слушал кого-то вполоборота, но Алиса почувствовала, что заметил её сразу, ещё до того, как повернул голову. Их взгляды встретились, и на миг шум голосов отдалился. Он посмотрел на платье, на её лицо, на отсутствие украшений, и она с удовлетворением поняла, что он заметил и это. Потом Максим сделал шаг ей навстречу, не спеша, без улыбки, и остановился рядом так, будто их появление вместе было естественным продолжением вечера.

— Алиса Ветрова, — произнёс он, обращаясь к гостям. — Моя гостья.

Слово «гостья» легло между ними, как дорогая салфетка поверх грязного пятна. Алиса не изменилась в лице. Если он ожидал, что она возразит при всех, он ошибался. Она не станет разрушать спектакль так грубо, как от неё, возможно, ждут. Грубый протест легко объявить истерикой. Молчание, если оно достаточно спокойное, иногда тревожит сильнее. Она лишь слегка наклонила голову, принимая представление как формальность, и увидела, как несколько гостей обменялись короткими взглядами. Для них её сдержанность была частью образа, но Алиса уже решила: пусть смотрят. Чем внимательнее они будут смотреть на неё, тем меньше заметят, что она смотрит в ответ.

Ужин начался с вежливых разговоров, которые казались безопасными только на поверхности. Говорили о маршруте, о погоде, о выставке в Монако, о каком-то благотворительном аукционе, где суммы назывались так легко, словно деньги были не трудом и не кровью, а изысканной формой светского языка. Алиса почти не участвовала. Ей задавали вопросы, на которые можно было отвечать коротко, и она отвечала именно так, не позволяя втянуть себя в любезность. Она чувствовала на себе взгляды. Одни были любопытными, другие осторожными, третьи слишком оценивающими. Её рассматривали, пытаясь понять, кто она для Максима Рейнера: новая возлюбленная, случайный каприз, чья-то дочь, чья-то ошибка, чья-то цена. Никто не произносил этого вслух, но в светских гостиных многое никогда не произносится именно потому, что все и так понимают.

Максим сидел рядом, но не навязывал ей разговор. Иногда он отвечал за столом, иногда слушал, иногда бросал короткий взгляд в её сторону, и Алиса не могла понять, что в этих взглядах: контроль или предупреждение. Он не трогал её, не наклонялся слишком близко, не демонстрировал прав на неё перед гостями, и это снова разрушало простую картину, в которой он должен был быть грубым владельцем своего выигрыша. Но Алиса не позволяла себе смягчаться. Он мог быть воспитанным тюремщиком, тонким игроком, человеком, который умеет не пачкать рук там, где достаточно чужого понимания. Его сдержанность не отменяла того, что она сидит за этим столом не по своей воле.

После первой перемены блюд к ней обратился мужчина с серебряными висками. Его звали Лоран Делакруа, и он говорил по-русски с лёгкой неточностью, которая могла бы показаться обаятельной при других обстоятельствах. Он спросил, давно ли Алиса знакома с Максимом, и за столом на мгновение стало тише, хотя никто не перестал делать вид, что занят своим разговором. Алиса почувствовала, как вопрос касается самой грязной части её появления здесь, и на секунду ей захотелось сказать правду так прямо, чтобы все эти отточенные лица наконец потеряли удобное выражение. Но она удержалась. Правда, брошенная в комнату без подготовки, могла стать не её оружием, а очередным развлечением для людей, привыкших наблюдать чужие падения.

— Достаточно давно, чтобы понять, что господин Рейнер не любит объяснять свои решения, — ответила она.

Максим чуть повернул голову. Лоран улыбнулся, не сразу поняв, была ли это шутка, но за столом кто-то тихо усмехнулся. Алиса почувствовала, как внутри у неё укрепляется тонкая холодная нить. Она не обязана играть роль благодарной спутницы. Но может играть роль женщины, которая умеет оставлять следы когтей даже на бархате.

Гость с ленивым взглядом, сидевший ближе к ней, представился Андреасом и почти сразу нарушил ту границу, которую остальные пока обходили осторожно. Он говорил негромко, но его внимание было слишком плотным. Сначала он похвалил её платье, потом заметил, что на яхте Максима редко появляются случайные люди, потом позволил себе фразу о том, что некоторые украшения особенно выигрывают в правильной оправе. Это было сказано с улыбкой, достаточно тонкой, чтобы при желании её можно было принять за комплимент. Алиса почувствовала, как под кожей вспыхнуло отвращение. Ей захотелось поставить бокал на стол так резко, чтобы звон стекла разрезал эту вязкую вежливость. Но прежде чем она успела ответить, Максим заговорил.

Он не повысил голос. Он даже не посмотрел на Андреаса с открытой угрозой. Но атмосфера за столом мгновенно изменилась, словно кто-то незаметно закрыл дверь в комнате, где стало меньше воздуха.

— Осторожнее с метафорами, — сказал Максим. — Иногда они выдают больше, чем собеседник хотел бы показать.

Андреас усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней ленивой самоуверенности. Он поднял бокал, будто признавая замечание, и отступил в безопасную светскую пустоту разговора о винах. Алиса сидела неподвижно. Ей нужно было решить, что она почувствовала: облегчение, злость, унижение. Максим пресёк чужую наглость, но сделал это как хозяин пространства, а не как человек, признающий её право самой ответить. Он защитил её или обозначил границу своей собственности? Разница была важной, но в тот момент она не могла её уловить. Ей было противно, что его вмешательство оказалось своевременным. Ещё противнее — что без него фраза Андреаса могла бы повиснуть за столом, оставив на ней липкий след чужого взгляда.

Она повернулась к Максиму и тихо сказала так, чтобы слышал только он:

— Мне не нужен защитник.

— Я заметил, — ответил он так же тихо.

В его голосе не было насмешки. Это должно было разозлить её меньше, но разозлило сильнее. Она отвернулась, чувствуя, что рядом с ним любое её движение оказывается увиденным, а любое слово — взвешенным. Он не спорил, не подавлял, не оправдывался. Он просто присутствовал рядом как сила, которую невозможно не учитывать, и Алиса ненавидела это почти так же сильно, как ненавидела отцовскую слабость. Отец разрушал жизнь хаосом. Максим — порядком. И пока Алиса не знала, что опаснее.

После ужина гости переместились в салон. Музыка стала чуть тише, разговоры распались на небольшие группы, кто-то вышел на палубу с бокалом, и ночь за окнами сделала яхту ещё более отделённой от мира. Алиса стояла у полки с книгами, делая вид, что рассматривает корешки, а на самом деле слушала обрывки фраз. Говорили о маршруте к итальянскому побережью, о человеке по фамилии Кравец, который должен был присоединиться позже, о каких-то документах, о невозможности задерживаться в одном порту дольше необходимого. Каждая фраза была кусочком чужой карты, и Алиса собирала их с напряжением, не позволяя лицу выдать интерес. Имя Кравца она ещё не знала, но интонация, с которой его произнесли, заставила её запомнить. В этом имени было что-то неприятное даже до знакомства.

Женщина в изумрудном платье подошла к ней ближе, чем требовала случайность. Она представилась Камиллой и заговорила о море, о том, что первые дни на яхте часто кажутся странными тем, кто не привык к такому образу жизни. Алиса слушала и понимала, что за этой мягкой светской заботой скрывается желание проверить, насколько она осведомлена, насколько напугана, насколько связана с Максимом. Камилла смотрела внимательно, но не грубо, как смотрят на редкий предмет в чужой коллекции и одновременно пытаются угадать его цену.

— У господина Рейнера необычный вкус, — сказала она наконец. — Он редко показывает то, что действительно ценит.