Элеонора Гильм – Ведьмины тропы (страница 52)

– Дай обниму на прощание, – еще ласковей сказал он.

Аксинья стояла недвижима, а мужчина слишком быстро для хромца оказался рядом, наклонился, языком вторгся в ее уста, сжал ее спину, точно железными руками. Она же, словно околдованная, и слова не сказала против, даже когда он поднес птаху близко и крылья коснулись ее губ. И захохотал, снова обратившись в черного волка, что рвал ее острыми зубами.

Она просыпалась, стонала и вновь приходила к тому берегу, боялась мужа своего Григория Ветра, жалела о том, что нельзя переписать судьбу свою и освободить себя и его от неволи. А та красногрудая птаха с каждым сном все жалобней пищала.

Эпилог

1. Шипы

Жалко его: будто и не человек вовсе, а все ж чувствовал, мучился, страдал. Нютка и сейчас всплакнула, поминая дядьку. Не видала его здоровым, не говорила, знать не знала, что он за человек. А все ж чуяла: куда лучше злющей тетки.

Накануне весь дом переполошился. Девка, что денно и нощно сидела у дядьки Митрофана, завопила тонко, побежала к старшей служанке, та – к хозяйке. Сказывала, дядьку выворачивало, пена на губах выступила, глаза закатывались – и девка решила, что вселился нечистый. Нютка не испугалась – пошла смотреть со всеми. Увидала несчастного мертвеца, плакала громко, со всхлипом, а тетка закрывала глаза, вздымала руки, точно хотела показать свое горе небесам: «Муж мой родимый, на кого меня оставил?»

Ту девку, при которой умер дядька, она велела пороть нещадно, мол, недоглядела, уморила хозяина. Служанки шептали, тетка озлилась, что муж умер. Да не от большой любви и скорби.

Нютка стояла вместе со всеми, глядела, как тетка склонила голову в темном убрусе, у постели, откуда несло смертью. Потом молодых прогнали. Нютка знала, что покойника будут обмывать, ворочалась, видела какие-то темные тени в углах клети и дрожала под тонким одеялом.

Ранним утром тетка позвала ее в ту самую клеть, где умер дядька Митрофан, словно было им о чем говорить.

Пахло чем-то тяжелым, отвратным: сквозь запах свечей и лежалого льна пробивался иной дух. Нютка уже знала: так пахнет смерть.

Горели свечи, но чернец[107] все ж не уходил. Нютка поежилась в своей тонкой рубахе. Тетка, как была, в темной, расшитой тесьмой и каменьями однорядке, так и сидела здесь, у изголовья мертвого мужа, и глаза ее были красны, словно она рыдала.

Но Нютка уже знала: такие, как тетка Василиса, не льют слезы, они кричат и стращают, человеческого в них мало.

– Что глазами хлопаешь? – сказала вдруг тетка.

Нютка решила глядеть на половицы: пестрые, сплетенные из грубых нитей, они напоминали ей о доме, о стряпущей, где хлопотали матушка и Еремеевна.

Тетка встала, подошла к крохотному оконцу с белыми, словно снег, занавесями из кружева Улиты. Нюта пыталась стряхнуть оцепенение, но ощущала, как качается, точно сонный котенок. Пыталась не глядеть на мертвого дядьку, а все ж глаза сами собой косились туда, на обряженного в белую рубаху и красные порты, желтого, страшного.

– Ничего ты не знаешь, девка. Вот думаешь, злая, мерзкая. Муж умер, а я слезинки не обронила, – путано говорила тетка.

«А ей дело есть, о чем думаю? А права она, так и думаю… Точно в голову мне залезла», – поежилась Нюта.

– Муж этот… Знаешь, сколько через него перенесла тягостей? Жениться не хотел, сын первый умер. А потом… С радостью бы из дома выгнал в одной рубахе. Но не мог! Не мог, – повторила тетка и улыбнулась. Страшно так, словно нечистая сила.

– Правдой я с тобой хочу поделиться. По доброте душевной, Оксюшкина дочь. – Тетка и не глядела на нее, а куда-то в оконце, на пустой двор богатой усадьбы.

Нютка не смела ни ответить, ни испросить разрешения сесть на лавку, так и стояла, шатаясь. И для чего тетка повторяет ей сейчас дикое, признается в чем-то… Ужели умом тронулась?

– Промеж людей ничего нет, окромя нужности. Склонность сердечная – все вранье, годное для сказок и песен девичьих. Жизнь – она про другое. Нужен ты кому-то – будет возле тебя, в глаза заглядывать иль терпеть. И я не про лобзания да страсти, девка взрослая, должна понимать… Я мужу нужна была: все богатство от меня. Дела кто вел? Я, все решала я… А муж сережки мастерил да по бабам таскался. И то извести меня хотел, ирод. Да я его вот так! – Тетка сжала руку, потрясла ей, но дрожала так, что грозным кулак вовсе не выглядел.

– Мать твою отчего Строгановский вымесок бросил? Не нужна ему. Муженек, кузнец, отчего избил ее, как собаку приблудную? Нет в ней нужности.

А потом тетка долго говорила про Оксюшку, балованную родителями, про кузнеца, про брата, зашибленного камнем, про отца, чье сердце не вынесло позора.

Нютка прикусила губу до крови. Как хотелось броситься сейчас на тетку и все сказать: просто злая она, ненавидят все, и муж ее несчастный, который лежит сейчас в окружении свечек, тоже ненавидел. Нет у нее нужности никакой. А матушка всем нужна: и батюшке, и ей, Нютке, и Феодорке. Она добрая и…

– А ты не будь такой дурой. Бабе в нашей жизни один путь – стань нужной, да чтобы без тебя жить не могли. Без ума твоего, хозяйского пригляда, сноровки.

Тетка долго еще говорила, да все об одном и том же, а Нюткин сон уплыл куда-то под потоком ее ненужных, горячечных слов, недоумения (отчего на нее все льет?), желания оборвать этот разговор, происходивший словно не наяву.

– И еще гляди, внучке моей дорогу не переходи. Жениха у нее отнимешь – изведу, – посулила тетка и велела поклясться перед образами, что Нютка не пойдет замуж за купеческого сына Нератова рода.

Наконец ее отпустили. «О том, что говорила, не болтай!» – велела напоследок тетя Василиса.

А в Нютке и не было ни малейшего желания тем делиться: она чуяла, много в тех словах гнусности, злой отравы. Но пережитое за последние месяцы шептало: не хочется признавать, да где-то старуха была права.

Где соврала, а где истинное сказала, Нютка понять не могла. И оттого слова долго бродили в ней: от головы до пальцев ног кипело про бабью неволю, ум и материну слабость. А особенно про то, о чем и не ведала: про матушкиного мужа Григория, про смерть деда и дяди Федора.

А еще родилась в ней обида. Отчего ей так и не сказали всей правды? Будто она, Нютка, ничего бы не поняла, будто не девка, дитя малое. Отчего мать утаила прошлое? А теперь оно, вывороченное теткой, воняло, как сгнивший в подполе лук.

О дядьке Митрофане вспомнили все, лишь когда он умер: и родичи, и купцы великоустюжские, и люди из дальних мест – всем нужно было прийти в дом и поскорбеть вместе с его женой. А пока лежал полуживый, никому не был надобен.

Нютка вздохнула: спасало лишь то, что ее освободили от докучливых домашних дел. А еще тетка отправила подальше от тягостной суеты, что девятый день сотрясала дом сверху донизу.

Вкусная ягода, сладкая. На солнце глянешь – внутри светится медом. Да только собирать маетно.

– Ух тебя! – вскрикнула Нютка и засунула палец в рот.

Не первый раз колол ее куст, безжалостно вонзал длиннючие шипы в ее руки, цеплял косы, пару раз даже ухватил за нос. Такой, как тетка: злой, противный – все сделает, лишь бы Нютке худо жилось.

Вехотка укутывала ее левую руку, ненадежно защищая от шипов, правая ловко срывала ягоды. Те падали в глубокую бадью. Собирать и собирать Нютке до самого вечера: тетка велела обобрать все кусты. А сколько их! Весь палисад в колючих зарослях крыжовника, точно нарочно развели, чтобы девок-прислужниц мучить.

В животе заурчало, булькнуло, Нютка отправила в рот две ягодки и вздохнула. В доме стоят накрытые столы, кутья и тонкие, словно паутинка, блины, щедро смазанные медом, – дядька умер накануне Медового Спаса[108]. Утром она наелась их вволю: после того разговора тетка подобрела к ней, глядела без прежнего ехидства, будто он как-то сроднил их. А может, так оно и было.

Ягодник широкой полосой охватывал дом от крыльца до сенника, и Нютка порой вытягивала шею, чтобы поглядеть, кто явился в дом, что за колымага остановилась перед крылечком. Глянь, остановился добрый конь и всадник похромал к крыльцу, и что-то в сердце ее ворохнулось.

Если бы знала она, что ее ждет, бежала бы со всех ног отсюда, затаилась в самом глухом месте, меж заборами, в кустах тальника и черемухи, да сидела бы три дня и три ночи, никому на глаза не показываясь.

Да только не дано знать об этом – даже тем, кто чует больше прочих.

И половины бадьи не собрала Нютка – много ягод спелых передавила пальцами да сразу в рот голодный отправила, – когда прибежала одна из теткиных прислужниц, ровесница, сказала громко, для порядка:

– Василисой Васильевной велено прийти тотчас. – И тут же прыснула в ладошку и прошептала так, точно радость прилетела к ней: – Батюшка за тобой послал. Нютка, счастливая ты!

Обе схватились за руки и закружились, запели дружно: «Ой, счастливая да счастливая», а колючие ветки тут ухватили их за подолы, оборвали пляску.

«Батюшка, матушка… Домой, домой. Счастливая!» – повторяла Нютка.

Раз, два, три – перепрыгнула ступеньки.

Сени, еще одни – и вот она, горница, где принимают гостей. Смурная тетка, при ней старухи-плакальщицы и…

– Третьяк! – завопила Нютка и подскочила к нему. Обнимать не стала, но застыла рядом – взбудораженная, с растрепанными косами (платок потеряла где-то в ягоднике), небесно-синими глазами и порхающими в воздухе руками, но долго стоять не смогла и закружилась на месте, забыв про строгую тетку и поминки.