Элеонора Гильм – Ведьмины тропы (страница 37)

Сестра Нина, всем видом выказывая неодобрение, утром отдала ей крохотный свиток, выдохнула сквозь зубы: «Окаянная, и здесь за свое». Но в глазах ее виделась благодарность: недавно она встала со смертного ложа, испив отвара знахарки.

Аксинья спрятала нежданный дар за пазухой. Весь день, хлопоча над хворыми, перебирала: Сусанна, Третьяк, кто-то из слуг исхитрился? Не разворачивала сверток и грела себя предчувствием. И среди суеты прогоняла метлой предательскую надежду. Во снах ей открылась правда, все остальное – блажь.

Вечером она, дерзкая, убежала прочь от трудов и молитв. И рада была малой свободе, травам, что росли вдоль ограды, сочной зелени листьев, первоцветам и чьей-то юркой тени, скользнувшей под корни корявой ивы.

«Не бойся ты», – прочитала и закрыла лицо руками, и уткнулась в прохладу разлапистого подорожника. Недавно она могла стонать от ужаса, темного, бездонного, что не светлел и под июньским солнцем. А теперь нашлась защита.

«Уйдет мор из обители, вернусь за тобой».

Корявые строчки, писанные непослушной шуей на обрывке бумажки чем-то багряным – то ли киноварью, то ли кровью. Она понюхала – пахло тяжело, знакомо. И когда прижала письмецо к губам, размокшим, соленым, ощутила и железный вкус Степановой крови.

Откуда? Как?

Она желала меж строчек найти рассказ о свадьбе с дочерью московского купца, о Сусанне и Феодорушке, о настоящем и будущем, о том, как оказался здесь ее ненаглядный волк. А он был скуп на слова.

«Я вернусь за тобой», – повторяла Аксинья и не верила, и читала вновь и вновь, и гладила рваную грамотку со следами восковой печати. Опять ревела, засовывая в рот комок из льняного убруса, чтобы не услышали в обители, искала утешения у трав и лесных цветов. Когда легкие сумерки поползли в рощу, устыдилась своей праздности и принялась рвать крапиву и девясил, шепча трясущимися губами: «Матушка-земля», а поздняя медуница глядела на нее синими Степановыми глазами.

Этой ночью Аксинья словно испила живой воды: без устали ходила от одной хворой сестрицы к другой, вливала целебные настои, кормила жидкой кашей, утешала, а когда Вевея тихонько попросила: «Хочу небылицу», завела сказ.

– Во глубине леса стоят горы высокие, покрыты елями да соснами. И дорогу к ним человеку не знающему вовек не сыскать. – Аксинья помедлила, вспоминая ласковый голос Еремеевны, что скрашивал долгие вечера за прялкой. А теперь настал и ее черед.

– И в сердце той горы, в хоромине, освещенной каменьями драгоценными, сидит девица. Глаза синие-пресиние, как у дочки моей, – вздохнула Аксинья, – косы толстые-претолстые, уста точно лал заморский. Одно худо – румянец давно сошел со щек девицы-красавцы. Давно не выходила она на солнышко ласковое, давно не смачивала ноги утренней росой. День проходит за днем, а девица колет палец острой иголкой и собирает в кувшин кровь. Плачет и собирает слезы во второй кувшин. Ночью забывается она сном тревожным. Каждые три дня приходит к ней старуха, ворчит: «Отчего так мало?», выливает кровь да слезы в бадейку и уносит.

Аксинья говорила все тише. Вевея уже спала, щеки ее были бледны, точно у девицы из сказки. Молодая и сильная плоть ее, казалось, гнала прочь лихорадку. Но отчего-то слабость не уходила, и Аксинья терзалась: а ежели не выздоровеет?

Она прошла мимо хворых. На одной поправила одеяло, другой вытерла слюну, капавшую на постель. Старая черница попросила ее: позови матушку Анастасию, скоро уйду на небеса.

Полночи настоятельница отпускала призрачные грехи и провожала в мир иной праведницу. А на следующий день старушка съела миску похлебки и, кажется, передумала умирать.

Дни текли один за другим, уже минула Троица, уже зацвела земляника по полянам, теплое лето баюкало леса, поля и гряды, а скит все не обретал исцеление.

– Вевеюшка… – Аксинья гладила тонкую руку послушницы и сдерживала слезы. А те все капали, капали, точно летний дождь.

– Помру я, да? – Ее шепот было не разобрать. И лишь сердцем Аксинья понимала, о чем говорит девчушка.

– Оправишься ты, голубка моя. Все будет ладно, – врала знахарка. А что еще могла она сказать той, из которой хворь выгнала всю жидкость и кровь?

– Ты скажи Ванюшке, передай, люб он мне, – вновь повторяла Вевея.

И знахарка слишком быстро кивала, не зная, как она передаст что-то неведомому Ванюшке.

– Выпей романовой травы. – Она достала кожаную бутыль и протянула больной.

Та пригубила и, умоляюще глядя на знахарку, пошевелила губами.

– Сказку хочу, – угадала Аксинья.

Посреди жаркой летней ночи, под пение птиц рассказывала, как девица увидела сон про добра молодца, как шептала каждой слезинке: «Найди его и передай, как худо мне», как рассердилась старуха, услышав про мечты девицы.

– Мертвая вода раны от вражеского меча залечит. Живая вода жизнь в тебя вдохнет, и станешь лучше прежнего, – каркал ворон над телом убитого молодца, поливал его мертвой и живой водой. А когда молодец открыл глаза и сделал первый вздох, то сказал: «Я вызволю ту девицу из горы темной да в жены возьму».

Иссушенная рука Вевеи дрогнула, и легкий хрип сотряс измученное хворью тело. Когда Аксинья склонилась к ее груди, послушница уж не дышала.

Утром заливалась слезами Зоя, скорбела по своей подруге, сестра Нина сказала, что радоваться нужно, и все промолчали. Вевею обмыли, облачили в чистый саван и предали земле. Лихорадка щадила старых и увечных, проживших долгую жизнь и изнуренных несчастьями, забирала юных и полных сил, тех, кто еще не вкусил плодов радости. И отчего так происходило, не ведал никто.

Той ночью Аксинья растеряла счастье, жившее в сердце. Со смертью юной Вевеи словно чернота застилала душу ее. И казалось, что все останутся в скудельнице[81] за обителью.

– Кар, – подтверждали вороны.

Мертвая и живая вода не помогут. Степановы слова утекли куда-то под землю.

6. Былинки

Петры-Павлы[82] накормили людей сытными пирогами, свежей рыбой да дичью, а землю – влагой. Хмурились тучи и проливались дождем, выглядывало солнце, и вновь лил дождь. Еремеевна напоминала всякому, что два дождя обещают хороший урожай, и шла проверять капустник.

С появлением новых насельников на Степановой заимке – так ее величали теперь все – уклад обрастал новшествами. Завели гряды с репой, капустой, редькой, чесноком и луком. По настоянию Анны Рыжей посадили укроп да иные пахучие травы. «Для Аксиньи. Вернется она – обрадуется, сердечная», – объясняла она, выдергивая сорняки и взрыхляя гряды. И никто не пытался возразить молодухе.

Той же весной у дома вырубили березы да осины, посадили сад: кусты пахучей смородины, дикую яблоню, черемуху, бишмулу, рябину, Христову ягоду[83]. Возле хозяйского дома выкопали яму – зимой она обратится в новый ледник. Погреб обшили лиственницей да углубили, соорудили амбар и хлев. Купили цыплят, гусей, привели трех коров да двух телок с солекамского рынка.

Заимка ожила: топорщилась новыми постройками, мычала, кудахтала, ругалась отборным матом, стирала, пекла и варила пиво.

Степан не поспевал за всем, что происходило в его владениях: он плавал вместе с людьми на ярмарки в Соль Камскую и Верхотурье, встречался посреди Камы с бухарскими купцами, часто лишь ночевал в своих покоях, съедал и выпивал все, что приносила ему Еремеевна, слушал вполуха ее рассказы о купленном да потраченном, а утром уезжал вновь.

И среди хлопот своих и попыток устроить торговые дела так, чтобы текло серебро гладко да исправно, среди дурных мыслей и снов, где мертвая Аксинья ложилась к нему в постель, он и не заметил свадебных приготовлений.

Впрочем, Витька Кудымов сын, верный казак из крещеных пермяков, давно бил ему челом и просил о великой милости. Сквозь зубы Степан ответил: «Дело доброе», а сам поднялся в покои и трижды ударил кулаком о стену так, что чуть не упала со стены икона святого покровителя[84]. Он, убоявшись, смирил себя и даровал верному Витьке новую избу со всем скарбом.

– Степан Максимович, завтра молодые венчаются. Просят вас почетным боярином[85] на свадьбу, – сказала Еремеевна.

Глаза доброй старухи лучились сочувствием, и Степан не посмел отказать.

Облаченный в добрый кафтан и шелковые порты, сверкая начищенными сапогами, он сидел за столом и глядел на веселье слуг своих и домочадцев: вино да пиво лились рекой, Еремеевна расстаралась ради своей любимицы и приготовила больше, чем следовало.

Столы и лавки накрыли на берегу речушки, возле хозяйского дома, украсили лесными цветами и ветвями березы. Свекровь обнимала Анну и говорила, что нашла дочь свою, и Антошка, жеребенок, устроился на коленях Витеньки, признав в нем родителя не по крови, а по сердцу.

Уже выпили пива и медовухи, съели четверть всего, заготовленного на несколько дней, – счастливый вид молодых разжигал гостей. Сальные шутки, песни, намеки лились мимо Анны: в том сила опытной женщины, стыд она обращает в смех.

Рыжая невеста краснела от соленых шуток, точно не ее сынок сейчас цеплялся за правый рукав, Кудымов глядел на девку, не верил в счастье свое. А Степан вспоминал темные глаза знахарки, ее улыбку, и что-то грызло изнутри, точно болезнь. Пиво казалось кислым, пироги попадали в утробу, не балуя язык. Он бы и подумал, что захворал, да только Еремеевна сказала, что это зовется иначе – кручина.