Элеонора Гильм – Ведьмины тропы (страница 35)
– Где она?
– Сие не могу сообщить, – сказал отец Евод грустно. Еще бы слезу пустил.
– Отчего?
Схватить бы его за шею и трясти, трясти, пока наружу не вывалится и гордость его, и все тайны… С огнем играет!
Отец Евод погасил свечи, что стояли у входа, нарочно медленно, будто сонная муха. О Господи, дай терпения.
Вдруг Степан понял, что надобно ему сейчас говорить, какие слова проймут надутого, довольного собой захолустного батюшку и дадут ему ценные сведения. И он самолично прикрыл врата, приказав казачкам следить, чтобы мышь не проскочила.
Ежели кто сказал бы ему, наглому, довольному собою купцу, сыну именитого человека Строганова, что он на коленях будет молить плешивого батюшку еловской церкви, шептать исповедь ему, сердце открывать, долго бы хохотал и отправил на уд собачий.
Эх и играет с нами кто-то. На Руси зовут Богом, у басурман – Аллахом, у самоедов, юраков да иных лесных и степных народцев – богом Неба да Земли.
Есть сила, что заставляет вылезти из своей шкуры. Обратиться в полную противоположность и стать перекидышем[73]… А кто-то глядит на тебя да смеется: ишь как я тебе рога обломал да хвост подпалил.
Но не о том говорил сейчас Степан священнику. Озвучил бы ему – был бы еретиком назван да отправился в далекие топи…
– Стою перед тобой словно голый, словно Адам. Много я грехов сотворил. И во блуде жил с Аксиньей Ветер, мужней женкой. И людей убивал, за дело, да все ж…
Степан дышал тяжело, устал, точно с тремя ворогами бился. Глядя в мудрые глаза попа – черт бы его побрал! – все рассказал. Как женку в искушение ввел, как охотился за ней, прелюбодей, как руку потерял. Как устыдился, про голод в Еловой услышав, как решил дочку забрать у ведьмы, как блудил в Великий пост. Не кривил душой, не выдумывал оправданий… Давно не ходил Степан на исповедь, не верил он в это дело. С детства усвоил: ежели кто-то знает твои тайны, может навредить.
И про то рассказал, как стала Аксинья его воздухом. Про сватовство к девке глупой по отцову велению, про стыд и попойки… А поп кивал, перебирал четки, и легкая дымка окутывала Степана, словно шептала: «Прощен».
Долго говорил он с отцом Еводом, много горького услыхал, словно дитенку малому ему простые вещи втолковывал. И по сто поклонов каждый день, и пост блюсти три месяца (иль шесть?) – Степан и не запомнил.
Отец Евод, возрадовавшись, что повел к искуплению великого грешника, рассказал, где святая Церковь спрятала Аксинью, ведьму, блудницу. И оттого Степан готов был расцеловать батюшку, да удержал чувства. Лишь руку его облобызал на прощание.
Еловский староста поймал Степана у ворот, рассказывал про людей, что лишились крова, пытался выпросить милости, да Степан лишь махнул рукой: мол, уйди прочь, и во весь опор ринулся в Соль Камскую. И потоки дождя, что хлынули с внезапно разверзшихся небес, казались ему райской водицей.
А отец Евод в тот вечер долго сидел в церквушке, смотрел в грустные глаза Спасителя, спрашивал совета и вспоминал то, что хотел бы навеки забыть.
Верно ли он сделал, когда рассказал Степану Строганову тайну? Ее доверил ему отец Леонтий – по старой дружбе.
Но слышал крики сестры своей и, прикрывая усталые глаза, вновь переживал страдания, вновь винил себя. Вернуться бы туда, на много лет назад, в Рязань, да сделать все иначе…
Когда ему было шесть лет, пришло видение – ангел в сияющем облаке протянул руку и сказал: «Отрок, благодать в твоем сердце». С той поры отец прочил среднего сына в священники: не давал в руки топора и тесла, исправно платил местному иерею за обучение. Старшая сестрица Акулина плакала, целовала руки и шептала с умилением: «Ты станешь великим, как Сергий Радонежский».
Учился со всем прилежанием – грамоту одолел за месяц. В семь лет бойко читал Библию и знал двенадцать псалмов. Чтец, дьякон, уже восемнадцати лет он был рукоположен в священники, женился на смирной девице, благодарил Небеса за всякий день, проведенный в трудах праведных.
Наставники прочили ему большое будущее: отец Евод воодушевлял всякого; был кроток, как агнец, когда просили утешения, и яростен, словно лев, когда речь шла о грешниках. Он возрадовался бы и малому приходу, но скоро стал настоятелем одного из крупнейших храмов Рязани, и братья Ляпуновы[74] ходили к нему за советом. Смутой истекала тогда Московская земля, кровь лилась, бесы людям шептали в уши худое…
Сестрица Акулина вышла замуж за человека нищего, но спесивого. Вместе с мужем своим творили худые дела, варили зелья да продавали их тем, кто за Василия Шуйского, за бояр скудоумных[75]. И тем, кто за самозванцев, прости Господи.
Много людишек тогда бегало вокруг их дома точно одержимые. Отец Евод не раз и не два приходил к сестре, требовал сжечь зелья и тайные книги, стыдил мужа ее. Раскатами небесного грома казался его голос, сам кидал горшки с зельем в огонь, они шипели, вспыхивали бесовыми огнями. Сестрица умывалась слезами, целовала руку и крест, раскаивалась…
А скоро он вновь слышал о бесчинствах, творимых в доме зятя. И все, что приключается нам, бывает за злые дела наши и за великие грехи наши[76]. Готовили греховодники зелье для Прокопия Ляпунова, сильного да смелого, коего саблей не одолеть. О том пошел слух по Рязани.
Приставы хватали людей да быстро вызнали все и больше того, что было: и имя служилого, что решил расправиться с Ляпуновым и получить награду от его врагов, и состав зелий, и все прошлые грехи. А отец Евод, забыв о сане своем, рыдал, запершись в клетушке под колокольней, и винил себя: не уберег сестрицу.
Времена тогда были суровые, измена не прощалась. На следующий день схватили Акулину и ее мужа. Заточили в темницу и отца Евода. Выпустили лишь, чтобы поглядел на казнь сестрицы и зятя своего. Огонь под ногами Акулины, вопли ее, горящая плоть не уходили из снов…
Долго он сидел в земляной тюрьме. Гнил с головы до ног. Ангелов видел. От бесов отмахивался нательным крестом. А потом воеводе стало не до заблудшего священника.
Выпустили его да отправили подальше от Москвы да Рязани, в те земли, где и батюшка с гнильцой за хорошего сойдет.
Так и оказался отец Евод в деревушке Еловой.
Вспомни прошлое, загляни в кипящую бездну…
«Не себе отмщающе, возлюблении, но дадите место гневу. Мне отмщение, аз воздам, глаголет Господь»[77].
Не держал он зла, простил тех, кто безо всякой вины заточил его в темницу; жену, что исчезла без вести, но сказывали: видали пляшущую с разнузданным ляхом.
Отец Евод всякий день возносил слова благодарности, любил паству аки детей своих, увещевал всякого, к добру вел за руку. Ту же глупую знахарку из Еловой.
Акулина – Аксинья. Слабость – сила.
– Э-эх, – вздохнул он и пошел на ночлег в дом Георгия Зайца.
Еще один грешник в блеющем стаде. И сейчас, во дни испытаний, ему как никогда нужна помощь отца Евода.
После разговора с еловским батюшкой Степан пытался собрать воедино мысли, что ползали по стенам да лавкам, по амбарам да сеням, уразуметь, отчего все так нескладно в его жизни. За грехи Бог наказывает, за неправедные деяния? Или то испытания, что обрушиваются на всякого, и грешника, и праведника?
Он чистил сабли и мечи, натирал до блеска лезвия, гладил рукояти с лалами[78] и бирюзой, тем успокаивался и думал все об одном, когда в горницу его ворвался слуга да, не убоявшись гнева, крикнул:
– Помирает он, помирает!
Степан сразу понял, о ком крик. Понял и устыдился себя.
Тесная клетушка, горький запах, сырость – и он тут же разъярился. Отчего старик помирает в такой тесноте? Положить бы его в светлую горницу да на пуховую перину! Но умерил гнев: не о том сейчас надобно думать.
Под одеялом скорчилось что-то крохотное, точно ребенок. Оно застонало, высвободило лысую макушку.
– Штепан Макшимович, – прошепелявил старик. Из-под штопаного одеяла вылезла узловатая рука. – Благодарштвую, что пришел к холопу… Штепушка. О грехах швоих рашказал, теперь с тобою проштиться.
Степан сжал его пальцы. Много что надобно было сказать, но оба молчали: один в скорби, а второй – в предсмертном просветленьи. Среди всей суеты, сборов, сутолоки, среди страхов и дурных снов, поротого Третьяка и бабьих слез он забыл… Ох, забыл про того, кто спасал его, гладил по загривку, повторяя: «Буде, Степка», мазал синяки травами, прятал в подполе от мачехиного гнева, отдал платок, последнюю весточку от матери. И во взрослой жизни был всегда рядом, заботился, утешал, точно малое дитя.
Глубокой ночью старый Потеха в последний раз вдохнул воздух. Степан закрыл глаза его, сложил руки на груди и позвал слуг, дабы обмыли бренное тело.
Ушел на небеса тот, кто ближе отца родного, во сто крат ближе.
«Был ближе», – понял Степан и, растеряв слезы давно, еще в Соль Вычегодской под мачехиными кнутами, только застонал. Тихо-тихо, чтобы никто не услышал его в слабости.
Потеха и во смерти помог: ушел на небеса еще до переезда, дабы тело его бренное не везли на далекую заимку, а схоронили в Соли Камской, на лучшем кладбище Свято-Троицкого храма, рядом со смородиновым садом.
5. Живая вода
Все устроились ладом.
Утром на Оленин день[79] скарб, увязанный в короба, сундуки, лари, мешки, отправили двумя дюжинами телег на заимку. Степан самолично глядел, чтобы все довезли, не растеряв по дороге, – о том слезно просила Еремеевна. Старуха взяла в свои крепкие руки бразды правления, и, кажется, она одна радовалась изгнанию из Соли Камской. Да кто ж их, слуг, спрашивает? Рыжая Анна и внучки Еремеевны, девка Маня и замужняя пузатая Дуня чистили, скребли, мыли – превращали полупустое жилище в купеческие хоромы.