Элеонора Гильм – Ведьмины тропы (страница 32)
Следующим утром во двор отцов его пустили, только казак, что стоял у ворот, буркнул что-то недоброе, но все ж дорогу преградить не решился. Отец – сын, кто ж поймет, какие меж ними счеты.
Но Степан путь держал не к Максиму Яковлевичу, не к отцу, коего разочаровал так, что и помыслить сложно.
Он поднялся по высокому крыльцу, что вело в женскую половину. Девки послали ему улыбки, старухи-приживалки зашипели что-то вослед, но Степану было не до них.
Узкие сени, запах ладана и старости, скрип половиц и какой-то неясный шепот.
– Степан Максимович, здравствуй, – ласково сказала Евфимия Саввична.
Лицо ее потяжелело, покрылось темными пятнами, стан утратил былую гибкость и красоту, но во взоре светилась тихая радость. Евфимия щедро делилась ею со всем миром, Степану тут же захотелось сказать ей что-то доброе. Да только не привык.
– Как сынок твой поживает? – придумал он что-то вразумительное, и братнина жена долго говорила про сынка Мишеньку, про дочку-золотинушку. А в утробе ее сидел еще один отпрыск рода Строгановых.
Евфимия не расспрашивала его про семью – не зря то письмецо корябала. Степан, оборвав наконец милые, но малонужные ему родственные разговоры, испросил дозволения зайти к той, что его не ждала.
Евфимия скрылась в покоях и тотчас же вышла. На лице ее увидал: Мария Михайловна, жена Максима Яковлевича Строганова, вымеска видеть не желает.
– А ты скажи, очень надобно увидеть. Не со злом я пришел, со склоненной главой. Такое услышит, пустит, – сказал он, и Евфимия, чуть замешкавшись – кто же не убоится гневливой свекрови? – вновь ушла в горницу.
Задержалась дольше прежнего, вселила надежду.
– Иди.
Степан наконец попал к той, которую так долго ненавидел.
Она сгорбилась у стола, под иконами. Седые брови, надменное лицо стало скорее печальным, глаза устало моргали. Он, не спрашивая разрешения, сел напротив нее. И какое-то время оба глядели на пламя свечи.
– Что надобно? – наконец вымолвила она, и даже голос стал иным, без прежней силы.
– Поблагодарить пришел. Ежели бы не ты, не узнал бы про… – Он хотел сказать: Аксинью, но не решился. Неясная робость все ж оставалась памятью о прошлом, когда пороли его розгами да кололи словами.
– А, ты о том… Полно, не нужно благодарностей. Сказала Евфимии письмецо написать. Не для тебя старалась.
Марья Михайловна подняла взгляд, и Степан увидел, как красны ее глаза – глаза старухи, что проводит дни в рыданиях и сетованиях на судьбу. Хотел намекнуть, что понял ее тайный замысел: сообщила о бедствиях, свалившихся на голову Аксиньи Ветер, его ненаглядной знахарки, расстроила свадьбу с дочкой московского купца. А значит, навлекла на вымеска гнев отца и закрепила наследство за своими сыновьями. Ловка, хитроумна – того у старухи не отнять.
Но сейчас все упреки вылетели из его головы перед искренним горем матери.
– Он излечится. Мой братец сильный и смелый, – сказал Степан так просто и сердечно, словно говорил с другом.
Отец не молвил о том ни слова, не проронил ни слезы во вчерашнем разговоре, но хоромы в Сольвычегодске были погружены в скорбь: попрыгун Максимка, младший сын хозяина, упал с крыши. Что он там делал, озорник и затейник: то ли гнездо разорял, то ли возомнил себя птицей, то ли поспорил с кем-то из двоюродных братцев? Неведомо.
Упал он плашмя и не смог встать. С той поры прошло немало дней, и всякий из них отнимал надежду.
– Молись за братца, молись. И все твои пусть молятся, – попросила мачеха, словно признавая тем Аксинью, ее дочек и родственные связи мужниного вымеска с семейством Строгановых.
Марья Михайловна отвела его к больному братцу. Тот обнимал Степана слабыми руками, радовался привезенным из Москвы потешкам – зайцу да медведям, что плясали и размахивали лапами, улыбался сквозь боль и страх, рассказывал про жеребца, батюшкин подарок. Но, вернувшись на постоялый двор, Степан долго сидел, уставившись в стену. Он бы рад пролить слезы, да где ж их взять?
Степан уехал ранним утром, оставив отцу краткое послание: «Прощай, батюшка, сын твой скудоумный кланяется… Не поминай лихом. Хоромы оставлю, дела передам, а то, что скоплено мною, не трогай, Господом прошу».
Купив снедь и овса для лошадей у сонного лавочника, он оставил Сольвычегодск. С ним поехал верный Хмур, что не пожелал перейти на сытную службу к Максиму Яковлевичу, друг юности Михейка и еще шестеро казачков. Остальные усомнились в нем, туда им и дорога.
3. Черный крест
Голова легкая-легкая, точно одуванчик. Пальцы тонкие, прозрачные, пол плывет под ногами лодкой вертлявой по Усолке…
Аксинья разлепила глаза и усомнилась: жива ли. Но пред ней не было ангелов и райских кущ. О чем она? Ей после смерти в геенну огненну.
Но вокруг – та же сырая клетушка, вкопанная в землю. И на полу, кое-где укрытом волглыми стеблями овса, размотаны клубки, и колтуны шерстяные валяются в небрежении.
Она доползла до двери, увидела иссохший хлеб, воду, что-то бурое в миске. Отпила водицы, чуть погодя сгрызла хлеб и стала ждать.
Дурные мысли прогоняла, держала пред глазами лики святых и лица дочек своих. Молилась, просила о заступничестве и представляла Сусанну да Феодорушку здоровыми и веселыми.
Прошла ночь, день и еще одна ночь. За тонкими стенами люди хранили молчание – или куда-то исчезли. Знахарка пыталась понять, изыскать причину («Оставили скит? Померли?»), но голова звенела от голода.
Она толкнула дверь, та стукнула возмущенно и не поддалась. Толкнула вновь, подтащила лавку – откуда только силы взяла? – навалилась на нее всем тощим телом. Раз, другой, третий – и вышла на свет Божий.
Первое, что увидела она, повергло в страх и трепет, но, преодолев себя, пошла дальше, обходя мертвецов в черных рясах, белых портах, сарафанах и рубищах.
На Новоспасскую обитель близ деревушки Пустоболотово, обиталище смирения и благости, обрушилась моровая язва. Выжившие сестры устроили в бане, вернее, в передней ее горнице, лекарню. Составили лавки, обернули их дерюгой, по стенам развешали пучки трав, жгли ладан. Он не мог справиться с густым смрадом, что стоял над скитом: заболевшие исторгали из себя нечистоты, и съеденное тут не шло на пользу. И бились в судорогах, и стонали, и от слабости падали прямо на землю.
Аксинья за долгие годы знахарства не встречала такой хвори. Лечила кровавую червуху[66], тошноту неудержимую, хворь, при коей нестерпимые боли внутри человека бурлили и не давали ему ни пить, ни есть, ни жить… Многое лечила. Знала травы целебные, хитрости и снадобья. Да только пустят ли к хворым ее, ведьму, посаженную в скит на исправленье?
Послушницы сказывали, что в скит пришла богомолица с южных земель. Дали ей приют и пищу, а через несколько дней пошла гулять-косить людей хворь. На дороге, что вела в монастырь, устроили засеки, поставили заставы и жгли костры.
Лихорадка была избирательна. Кого-то морила сразу. Кого-то мучила и отпускала, наобнимавшись вдоволь. А кого-то обходила стороной.
– Тебе здесь чего надобно? – бледную, полуживую Аксинью наконец заметила мать настоятельница. Ее ловкие руки обтирали больных, вливали им в рот какой-то пахучий настой, закрывали глаза, – а испарина на лице настоятельницы указывала, что устала от тяжелой работы.
– Помочь, – тихо сказала Аксинья, а в сердце билось одно: «Отправят вновь в клетушку, запрут да на веки вечные». А ей хотелось врачевать хворых да обихаживать тех, кто уж не встанет с ложа.
– Что умеешь?
– Знахарка. Много чего знаю, – сказала она так, чтобы звучало весомей.
– Иди в трапезную, тебя накормят.
И Аксинья кивнула, сдерживая бурную радость. Кусок свежего хлеба и половина миски гороховой похлебки показались сладостным яством. Удержала свою жадность, полкраюхи оставила на столе.
Зеленела свежая трава, покрывались первыми листами березы, набухали почки черемухи, щебетали птахи. И посреди весеннего ликования природы люди страдали и уходили на Небеса.
Для Аксиньи потянулись дни, занятые привычным трудом. Она оказалась в нужное время в нужном месте. Долго жила в монастыре черница, года ее были бессчетны. Она знала все господни травы и лечила страждущих, но прошлой зимой померла, не ко времени оставив монастырь без защиты.
О том вспомнила мать настоятельница и смилостивилась над знахаркой.
Велела Аксинье с молитвою срывать каждую траву, с молитвой заливать горячей водой, не забывать обращаться к святому Луке и Ипатию Целебнику[67] да помнить про наложенную епитимью в пятьдесят поклонов утром и вечером. Знахарка была ей благодарна и целовала руку без всякой худой мысли.
Настой сушеного укропа – свежий еще не вырос. Мята, ромашка, дудник лесной, что запасли с прошлого лета. Полынь только лезла из земли, пушилась по обочинам дороги. Петровы батоги[68] зацветут лишь в середине лета синими всполохами, да побеги тоже хороши при червухе. Почки березы, кои еще не успели обратиться в липкие листы и сережки, залить хлебным вином (в скиту его нашлось немало) и пить тем, кто еще не заразился. Лук, чеснок да перец в варево, чтобы изгонять пакость из чрева, особенно у сестер, которые денно и нощно с хворыми.
Они ходили к колодцу, поили страждущих водой и отварами, меняли льняные подстилки, стирали и прокаливали горячими камнями, увещевали, молились и надеялись на лучшее.