Элеонора Гильм – Счастье со вкусом полыни (страница 44)

– Капни из бутылька, лекарь-агличанин дал, сказывал, все исцелит, – кряхтел отец, а Степан, приникши к двери, осознал: и Максим Строганов, жесткий да несгибаемый, смертен.

– Что с ним?

Молодуха вскрикнула от неожиданности, но, узнав Степана, заулыбалась. Он с удовольствием глядел на братнину жену. Круглощекое розовое лицо, серые глаза с поволокой, прямой нос, сочные губы – не по скудоумному Ваньке цветок.

– Евфимия Саввична, давно ль отец захворал? Я о том не ведаю.

Невестка стала серьезной, точно здоровье Максима Яковлевича ее действительно тревожило. Степан диву давался: как такой несносный, вредный старик мог внушать трепет?

– И мы случайно узнали, что сердцем хворает. Скрывал, тайком к лекарю ходил. Нас не хотел огорчать.

Степан хмыкнул про себя: «Огорчать! Слишком горд, чтобы слабость свою признать».

Евфимия часто моргала светлыми ресницами, и в глубине ее глаз таились слезы.

– А во время службы в храме упал Максим Яковлевич… Потом полегчало, да только… Сам видишь.

– Всю жизнь думал, отец вечный. А вот как…

– И мы не вечны. А… – Молодуха замялась. Видел Степан, что хочет она спросить, да не решается.

– Говори ты…

– Слыхала я, дитя ждет твоя… знахарка. – Евфимия подняла серые глаза, и лицо ее стало ясным. – Я подарки приготовила, да только отправить надобно. Поможешь?

Степан рассеянно кивнул, поклонился на прощание невестке и пошел в свои покои. Слух о ребенке бродил в отцовом доме. Шила в мешке не утаишь.

– Ты ждешь мальчика? – Анна подбросила в печь несколько полешек, и голодный огонь с радостью принялся пожирать их.

– Надеюсь… Да только тайна это.

– И ты, знахарка, узнать не можешь?

Аксинья расхохоталась. Они с Анной Рыжей битый час сидели без дела, перебрасывались ленивыми словами, глядели на огонь, пляшущий в печке. Антошка бегал от одной женщины к другой, корчил рожи, лепетал что-то, получая пригоршню улыбок и ласковых слов.

– Анна, и ты во мне видишь колдунью? Я знаю целебные травы, умею готовить снадобья, принимать детей, выдирать гнилые зубы… Что-то узнала от Гречанки, что-то нашла сама, помогая людям… Но неподвластны мне тайны рождения и смерти. Я…

– Наши деревенские иное говорили.

– Люди глупы, – резко оборвала молодуху Аксинья. Та обиженно надула губы.

Ребенок весь день бурно ворочался в утробе, забавник. Аксинья уже привыкла считать, что носит мальчика, обращалась к нему ласково и знакомо: «Феденька», гладила острый живот. И всякий раз предвкушала радость в синих глазах Степана. Неужели она родит ему наследника?

– М-м-м. – Горбунья вышла из темного угла за печкой, где занималась черной работой. Перебирала коренья, лук и репу, строгала лучины, вязала бесконечные теплые чулки.

– Что? – Аксинья всматривалась в грубое лицо Горбуньи и чувствовала жалость.

Повитуха показала на себя и на Аксинью, вновь на себя, качнула ногой, словно пиная кого-то.

– О чем она? – Аксинья не могла разгадать затеи. Горбунья всегда казалась спокойной и отстраненной, а здесь движения ее были быстры и порывисты.

– А, я поняла! – Анна даже подпрыгнула на лавке. Горбунья все показывала, точно не могла остановиться. – Она… она говорит, что вы похожи – ты и она. Обе исцеляете… И вас все пытаются пнуть… Обидеть!

Горбунья закивала головой, ее полуседые волосы выбились из-под темного платка. Аксинья, повинуясь внезапному порыву, подошла к ней и протянула руки, чтобы обнять ту, которой повезло куда меньше. Горбунья подняла глаза – зеленые, словно тина в речном затоне. Она потянулась уже к Аксинье, неодолимая сила притягивала подобное к подобному. Но… Горбунья издала резкий звук – всхлип? – и выбежала из комнаты. Душегрея обтянула горб, движения были неловкими и порывистыми.

– Разревелась баба, – сказала Анна очевидное.

6. Обоз

После Рождества Степан Строганов с верными людьми выехал из Сольвычегодска в далекий стольный град. Подвода в двадцать саней с основательной поклажей растянулась на добрых пятьдесят верст.

В лихие времена везти богатства через всю Россию – тяжкое бремя, и Степан не ведал отдыха. На белоснежном жеребце носился он из одного конца в другой, строжил казачков, отправлял дозорных, чтобы разведали, нет ли разбойников на дороге. Строгановские служилые, проверенные десятками походов, съевшие пуд соли и пуд пороха, казались надежней железа. Да только и его ржа берет.

Голуба, правая рука – Степан ухмыльнулся и глянул на пустой рукав – плелся в хвосте обоза на смирном жеребце. Он не носился, точно подгоняемый бесами, от одних саней к другим, не сыпал шутками, не хохотал, не подкидывал шапку… Ходили по деревням сказы, Степан о том слыхивал, что детей лешие меняют, подсовывают вместо них своих лешачат. И Степану казалось, что друга подменили вороги.

– Пантюха! – гаркнул ему в ухо, и Голуба вздрогнул, точно сенная девка.

Подменили, как есть!

– Степан, что озоруешь-то?

– Лучше озоровать, чем тоску в душе месить. Друг, подними нос.

Голуба улыбнулся, блеснув дырой меж зубами, что становилась шире год от года. Степану сказали бы, что друг его скоро станет тихим и смурным стариком, не поверил.

– С Москвы вернемся – и довольно мне, – точно услышал его думы Голуба.

– Чего ж довольно?

– Всего. – Голуба отпустил узду и показал на сани, вытянувшиеся вереницей, чахлые деревца и серую хмурь небес.

– П-ц-ц-ц. – Степан выдохнул воздух, и жеребец понесся вперед. Худо придется без Голубы, да каждому своя мера жизни и работы.

Ежели бы отец вздумал убрать из семейного дела иль хвороба пришла, украла силы, Степан лучше б утонул в Каме. Пусть схоронят за церковной оградой на радость чертям![91] Приклеить зад к лавке, целыми днями орехи щелкать да грамотки ворошить – для мужика поганая участь.

До Великого Устюга – день пути. К вечеру обоз ехал по окраинной улочке, будоража псов и городских зевак. Не зря Степан выручил по весне Митрофана Селезнева, родича Аксиньи. Теперь ожидал теплой постели и сытного ужина для себя и людей своих.

Первый же мужик указал, как доехать до большого каменного дома Селезнева, торгового гостя. Степан оценил новые ворота, огромный двор с высокими амбарами и прочими дворовыми постройками, расписное крыльцо. Слуга поклонился ему, углядев кафтан, подбитый бобром, – такому попробуй не поклонись.

– Сын мой по делам уехал. – Дородная баба качнула голову в вычурном кокошнике. Каменья украшали ее без меры.

«Жаба, старуха, и притом злая, – сразу решил Степан, оглядев Аксиньину сестру. – И на мою Аксинью ничуть не похожа».

– В том великое огорчение, – отвечал степенно. – Мне с людьми бы переночевать. Много не надо – сарай или сенник да миску каши.

Баба ничего не отвечала. Крысиные глазки обшаривали Степана, точно за пазухой прятал он бутыль с ядом.

– Василиса Васильевна, он опять стонет. – Юркая молодуха подскочила к бабе, но, увидав гостя, охнула и с испугом покосилась на хозяйку. «Попадет служанке», – решил Степан. Кто стонет, его вовсе не беспокоило, как и судьба молодухи.

– А сколько с тобою людей? Человек пять разместим, не боле. Дом мал, да и своих ртов хватает.

Степан поклонился и ушел из негостеприимного дома, поминая худым словом Василису Васильевну и ее болтливого сына Митрофана.

Постоялые дворы – жидкая похлебка, клопы и блохи. С недавних пор Степан разнежился, обзавелся тонкой кожей и теперь ворочался, не мог уснуть, проклинал постельных гадов.

Голуба храпел на соседней лавке, Хмур спал тихо, точно младенец. Степан натянул порты и сапоги, накинул кафтан на голую грудь и решил вдохнуть морозного воздуха: авось сон нагонит.

Двор и средь ночи наполнен был звуками. Лай, ржание лошадей, шутки подвыпивших служилых, смех непотребных девок в кабаке. Степан оперся о стену, вспомнил о брюхатой Аксинье и сыне, что совсем скоро должен был вылезти на божий свет. Думы размягчали сердце, ослабляли плоть, и Степан усилием воли отогнал их. Надобно мыслить, как сберечь доверенный отцом груз, как без препятствий доехать в Москву. О прочем еще позаботится.

Просмоленные факелы у входа в постоялый двор разгоняли тьму. Степан почуял, как просится наружу свекольный квас, развязал порты и радостно излил багряное на белый снег. Он поправил порты, запахнул кафтан – ночной морозец добрался до груди.

Какой-то шорох одесную[92] насторожил его. Да кто мог копошиться за углом? Пьяница, пес или ветер… Но осторожность, выработанная за годы странствий, увела его влево, подальше от неведомого шороха. И вовремя! Что-то мощное, быстрое проскочило мимо.

Крупный мужик обрушил дубину на то место, где только что была Степанова голова. И хоть увечная десница не могла отплатить должным образом, ноги не потеряли способности пинать и увечить, а шуя – выдавливать глаза и ломать нос.

– Кто велел? Говори, кто? – повторял он и вкручивал каблук в мягкий зад, но детина только хрипел, скулил и пытался заползти под крыльцо.

Трое служилых еле оттащили Строганова от разбойника. Кто приказал напасть на старшего сына властителя пермских земель, выяснить так и не удалось. Степан заснул сразу – успел лишь сжать в кулаке льняной мешочек с кореньями и поблагодарить ведьму за ее заботу. Без оберега, волшебных кореньев, дарованных Аксиньей, не детина бы сейчас лежал изувеченным и побитым… Не детина, а Степан.

Недалеко от Шуйского Яма обозу пришлось туго.

Выпал рыхлый, ноздреватый снег, и пришло нежданное и пакостное тепло. Кони увязали в снегу, с усилием хрипели, вытаскивая из белых ловушек сани с богатым грузом. Казачки` сновали вперед-назад, жеребцы под седлами были куда поворотливее и словно насмешничали над тягловыми собратьями.