Элеонора Бостан – Дар (страница 55)

Интересно, где сейчас этот старик Профессор, подумал он, когда очередная бело-голубая вспышка выхватила из темноты золотой круг у него в руке, спит в Плитах или успел занять койку в приюте? Проклятый старик, навлекший на него все это. Правда, он же и указал ему выход, но Антон не представлял, как сможет избавиться от монеты, как сможет отдать ее другому, зная, чем это обернется. Вот бы кому ее вернуть, подумал он, вспоминая, как странно они расстались – старый бродяга продолжал бороться за жизнь, и в этом Антон ему даже завидовал.

– Старый черт, – прошептал Антон, вспоминая представление, которое устроил Профессор напоследок. – Затолкать бы ее тебе в глотку.

Никто из них не ожидал такого финала, но, когда беседа подошла к концу, старик вдруг вскочил, резко, как будто ему было 20, а не…ну сколько там ему стукнуло. Глаза на морщинистом лице вылезали из орбит, откуда-то из грязного плаща появился нож, и все трое путников застыли, застигнутые врасплох.

– Я не возьму ее назад, я уже говорил, – прокричал он, перекрикивая усилившийся ветер. Под темным небом посреди заброшенного двора старик выглядел как призрак или пришелец из какого-то постапокалиптического мира. – И не вздумайте подходить ко мне, я на улице долго живу, с этой штукой управляться умею!

И он угрожающе направил лезвие длинного кухонного ножа на троицу. Ветер трепал полы его когда-то бежевого плаща, космы на голове исполняли какой-то дикий танец.

– И ты, красотка, – он указал ножом на Аннету, – лучше уноси отсюда свою задницу, и друзей прихвати. Мне шутить незачем, я не возьму ее, лучше прирежу всех троих, все равно моя душа уже проклята. Один шаг в мою сторону, и я…

– Пошли. – Устало бросил Антон, – я узнал все, что хотел. И даже больше.

– Мы уходим, – возвысил голос он, чтобы старик услышал его сквозь ветер. – Так что можешь валить обратно в свою дыру. Ты нам больше не нужен.

Аннета продолжала стоять, сверля ледяными глазами бродягу, Антон не умел читать мысли, но в тот момент не сомневался, что она жалеет, что у нее нет пистолета. Он и сам жалел.

– Пошли, – повторил он, дотрагиваясь до ее руки, – здесь нам больше делать нечего. И я устал, а еще надо о многом подумать.

– Ублюдок, – прошипела она, не сводя глаз со старика, медленно пятившегося к дыре в заборе. Нож он по-прежнему держал перед собой. – Как же хочется его прибить…

– И мне, – согласился Антон, – но слова и поступки – две разные вселенные. Теперь я это точно знаю. Пошли, мы все равно никого не собираемся убивать.

И они покинули промзону. По дороге Антон подумал, что, вероятно, мог бы убить старика под вилянием эмоций, или защищаясь, но вот отдать монету не смог бы. Потому что она – спланированное, преднамеренное убийство. И чушь все эти разговоры про спасение своей жизни, это жалкая попытка успокоить остатки совести. Для такого поступка нужна была очень черная душа.

– Но как же моя жизнь? – шепотом спросил Антон монету, – если я не избавлюсь от тебя, дерьмо собачье, я убью себя.

И это тоже будет убийство. Преднамеренное, хоть и не планированное. Он все равно станет убийцей, такую горькую роль приготовила для него судьба, принявшая обличие старого бродяги. Как ни крути, но пред ним лежало всего две дороги, и в конце обоих – смерть. Он мог отдать монету и убить другого человека, и пусть тот несчастный даже не умрет, а передаст монету, все равно, в смерти следующего все равно будет повинен Антон. И от этого никуда не деться. А если он оставит ее себе – умрет сам, и в этом сомневаться уже не приходилось.

– Но как же так, – снова прошептал он, сжимая монету слабыми пальцами, – ведь самоубийство, вроде, грех. А это ведь чистое самоубийство. Как же так?!

Это был тупик. Тупик отчаяния, безысходности. В мире, все же, не оказалось ничего хорошего, никаких намеков на справедливость или равновесие. И больше всего его занимал вопрос не что делать с монетой – это было слишком трудно, думать об этом он не хотел – а почему это случилось с ним. За что он попал в такую яму, в которой обречена умереть его душа или его тело?! За свою жизнь он итак хлебнул страданий, но никогда не делал зла, не мстил, не мошенничал, не предавал, даже не использовал никого и ничего ради собственной выгоды. Так чем же он заслужил такое зло? Неужели там, наверху, Бог или тот, кто его заменяет, слеп? Или равнодушен? А может, там просто нет никого.

Я уже умер, подумал Антон, ведь когда не остается ни проблеска надежды и больше не во что верить – душа умирает, а тело без души не живет.

Возможно, сказал рациональный голос в голове, отвечающий за логику, расчет и практичность, отвечающий за выживание любой ценой. Возможно это и не жизнь в понимании всех этих никчемных поэтов-романтиков, этот голос плевать хотел на мораль, мечты или веру, его целью было сохранить жизнь в теле, а душа…этой материей он не ведал, но пока бьется сердце и кровь бежит по венам – ты жив, ты живешь. Ладно, может, существуешь. Но никто еще не умер на месте только потому, что его душа, видите ли, умерла. А кто ее видел? А она вообще есть? Ты уверен? А вот если вырвать человеку сердце – он умрет на месте, да, потому что сердце – это орган, и без него не живут, а не без души. Так спасай то, что реально, то, что угасает на твоих глазах, и не уподобляйся этим нытикам с вечно пустыми карманами и полной «душой».

И Антон понял, что с этим трудно не согласиться. Что бы там ни плели философы и верующие, но люди прежде всего живут в материальном мире, и только потом – в духовном. И это заметный перевес, и даже не равенство. Мы видим и ощущаем лишь тело, а душа… а кто ее видел, на самом деле? Нет никаких доказательств, что она есть, или что она бессмертна. Она невидима, она скрыта, а тело… У нас ведь есть тело, подумал он, мы ведь не бестелесные духи, тогда все стало бы намного проще, но здесь тело главное, и оно диктует нам жизнь. Мы – заложники материального мира, хотим мы того или нет, мы созданы так, что без удовлетворения базовых потребностей физического тела, наступает смерть, которую так осуждают все те же религиозные деятели. Получается замкнутый круг.

Так отдай ее, шепнул голос, просто спаси свое тело, то, что ты обязан хранить и беречь, то, что может доставлять столько радости, то, что кричит о помощи и хочет жить. Сделай то, что заложено в тебе природой или кем-то там Великим – выживи, сделай то, что нужно твоему организму. Отдай ее.

Может, и отдам, вдруг решился Антон, в конце концов, ему ее тоже отдали. И к чему все эти душеспасительные диалоги с собой и метания, правда одна: он хотел жить, хотел, чтобы его сердце билось, хотел ходить, спать, есть – получать эти простые удовольствия. И пусть это существование, а не какая-то великая и выдающаяся жизнь, но другой у него не было, тут старик оказался прав, и Антон собирался цепляться за то, что имеет.

Завтра же, подумал он, глядя, как ветер треплет ветки за окном, если погода позволит, я не буду тянуть, утром выйду на улицу…нет, лучше поеду в центр и там суну ее кому-нибудь. Кому-то неприятному, кому-то…

Гром громыхнул с такой силой, что стены затряслись, Антон сжался в кресле, чувствуя, что опять делает то, что получается у людей лучше всего – врет себе. Нет, на каком-то уровне он верил, что поедет в центр и отдаст ее, даже мог представить себе эту картину. Но растущее напряжение внутри, сопротивление того, что логичный голос разума так упорно отрицал, убеждало его в обратном. Никуда он не поедет, а если и поедет, монета останется при нем. Он знал, чувствовал, что не может ее отдать. А почему? Потому что не мог.

И как же ты определишь того, кто заслуживает такой участи, шепнул другой голос, тихий и печальный, он не обвинял и не уговаривал, он просто хотел знать. По какому критерию ты поймешь, что именно этот человек должен умереть или стать убийцей? Просто потому, что тебе не понравится его лицо? Или его походка? А кем же в таком случае станешь ты?

И если никакой души нет, подумал Антон, чувствуя, как это противоречие раздирает его на две части, тогда почему мне так тяжело даже думать о том, что я должен отдать монету, перенести это зло на чьи-то плечи, не спрашивая и не зная человека.

И это трусливое желание поехать туда, где по улицам бродят тысячи незнакомцев, где все видят друг друга в первый и последний раз. Отдать ее и не видеть, как мучается тот, чьей жизнью ты заплатил за свою. Все это уже было до него, тысячи лет история повторялась.

– Она обошла весь мир, – сказал старик, мрачно кивнув на карман брюк Антона, где монета, как ветреная женщина, оказалась между бывшим любовником и настоящим. – Не спрашивай, как я могу это знать, я знаю.

Он усмехнулся, глядя в темное давящее небо.

– Да и ты знаешь, – добавил он, – все, кто носят ее, знают о ней. Это ведь часть ее игры, если бы люди не знали правила, игра давно бы прекратилась.

– А если правила будут нарушены? – прошептал Антон, ни к кому не обращаясь, но старик оборвал его.

– Не болтай ерунды. Эти силы создали мир и двигают им и нами, как гребаный ветер этими песчинками, – он указал грязным пальцем на облачка пыли, летающие по двору при каждом порыве, – не думай, что ты первый, кому в голову пришла светлая мысль. Так было и так будет. Зло гуляет по миру в тысячах обличий, и кто ты таткой, чтобы думать, что положишь этому конец?