Елена Змеева – Последователи разрушения (страница 13)

Танн ожидал, что праздник в его честь будет скромен, но вновь ошибся. Юрты и загоны для скота кочевники украсили лентами, выделанными шкурами и вышитыми полотенцами. В центре стоянки развели два огромных костра – один севернее, второй южнее. Над южным установили вертел, на нём уже запекалась туша молодого бычка. Здесь же сбились в стайку женщины ал Бистинн, включая Айну. Пахло жиром, подгорелым мясом, курутом29 и пряными травами.

Детишки искрами бегали по лагерю, заливисто хохоча и сверкая яркими одежками. Двое юношей сидели в свете северного костра и бренчали на лютнях-топшурах. Старший пел кай грубым, будто тянувшимся из самого желудка голосом. Танн разобрал наречье джиннов крайнего севера. Он плохо понимал древний язык, покинувший обиход после воцарения над миром Сильных, но смог узнать древнюю легенду об У́лан-Маре Охотнике. Эту сказку он узнал от отца. Песня рассказывала о том, как прославленный герой забрел к подножию священной горы Элэме́й и обрел дар двух стихий.

Вернувшихся артистов приветствовали хлопками и радостными возгласами. Танн попытался затеряться за спинами кочевников, но Сеоки заметила это и картинно взяла его под руку, да и Судур не остался в стороне, во всю глотку объявив о появлении в клане нового джинна.

Ритуал символического рождения Танна оставил после себя постыдный привкус. Маг разделся до исподнего и пробежал сквозь северное пламя. Дым и жар призваны были очистить его кожу, поглотить прошлые грехи, и джинн предстал перед старейшинами эдаким «чистым листом пергамента». Бабка передала ему костяной нож, испещрённый затейливой резьбой, а дед подвел за шнурок жертвенного козлёнка. Своими руками он оборвал жизнь зверя, и горячая кровь омыла руки. Она затекла под ногти, заструилась к локтям, липкая и пахнущая железом. Она одурманила. Она позвала назад, в Шу-Ун. Джинн отбросил накативший ужас и, встав на колени, подал замаранные ладони старикам.

Старейшины приняли его и объявили младшим сыном ал Бистинн.

Тут же кочевники принялись веселиться, пить и есть, танцевать и подпевать лютнистам. Новая семья приняла Танна, не спрашивая, кто он и откуда; это было опрометчиво с их стороны, но соответствовало его ожиданиям. Чего магу точно не хотелось делать, так это делиться хоть с кем-то своим прошлым.

Айна омыла его руки душистой родниковой водой, босые девушки в венках из полевых цветов одели в чистую рубаху и, хохоча, помогли затянуть завязки на штанах. Они взяли Танна под руки и подвели к южному костру, где его ждали румяные эрпеки с мёдом и лесными ягодами. Кто-то сунул ему рог с креплёным настоем из еловых шишек и миску телятины. Соклановцы обнимали его, хлопали по спине и предплечьям, поздравляя с новым рождением. Босые джиннки, такие юные и такие громкие, расцеловали его в обе щеки и убежали, путаясь в юбках.

Сеоки нарочито медленно жевала кусок сочного мяса и притоптывала в такт музыке. Лютнисты затянули новый кай: в этот раз легенду исполняли оба музыканта. Быстрый бой струн и удивительные голоса рисовали перед воображением слушателей то скачку верхом на коне, то хлопанье орлиных крыльев, то свист удалой охоты. На пиковой ноте птичница стиснула пиалу. Интересно, что девушка слышала между нот? В тот момент Сеоки сама казалась нелепой птицей, кружащей над ним, выжидающей чего-то, что было ведомо лишь ей. Танн фыркнул и отвернулся.

В разгар праздничного ужина, когда солнце зашло за горизонт, а по периметру стоянки зажгли факелы, Судур пригласил Танна выступить перед кланом, показать, на что тот способен. Зашив раздражение под маской признательности, чародей встал между кострами и показал самые простые элементы, которые освоил, ещё будучи ребёнком. Он создал ледяной жезл и раскрутил его над головой, сотворил снег, сахарной пудрой посыпавший волосы сидящих рядом джиннов, и наморозил три сосульки в форме петушков, которые отдал малышам. Мужчина думал, что родители отнимут эти подарки, но нет. Айна открыла крынку с вареньем и позволила ребятишкам макать туда свои ледышки.

– А мне можно петушка? – Сеоки протянула руку.

Танн было отвернулся, но она сделала пару шагов и снова оказалась перед ним, протягивая ладонь.

– Можно совёнка. Я расскажу, как они выглядят, если ты не знаешь.

– Совёнка? Тебе же не пять лет. И не пятнадцать.

– Хорошо, что ты заметил, – она захлопала ресницами. – Я взрослая женщина и всегда знаю, чего хочу.

– И чего же ты хочешь?

– Леденец.

Джинн вздохнул, коснулся леденящего душу дара, и на его ладони появился прозрачно-голубой ворон. Ледышка получилась простой, даже без лапок, но зато с крупным массивным клювом. Бросок! Птичница ловко поймала подарок и просияла.

– Ох, спасибо! Это же Урд.

– Это всего лишь назойливая сорока.

Над стоянкой зазвучал новый мотив. Эта песня, хоть и звучащая по-северному, исполнялась на общем языке – наверняка артисты привыкли исполнять её в приграничных городах, где редко, но метко можно было встретить хизарцев или виленсийцев. К лютнистам присоединились джинны с бубнами и свирелью, а два мужских голоса разбавил громкий, уверенный напев Айны. Женская партия то отступала, то бросалась в атаку, срываясь на рык. Голос певицы повествовал о метаниях принцессы, что сбежала из-под венца и стала разбойницей. Ритм песни зажигал кровь, и Танн сам не заметил, как начал покачиваться ей в такт.

– Пойдем танцевать? – голос Сеоки доносился будто бы издалека.

– Что?

Танн осознал, что струны топшуров унесли его слишком далеко от реальности.

– Я говорю: пойдем танцевать. Тебе же весело, я вижу.

– Не хочу.

– Пошли, хватит капризничать, – укротительница воронья впилась острыми ноготками в его руку и потянула к костру.

Танн упрямо стоял, с лёгкостью сводя на нет усилия девушки, но та не сдавалась. Он заметил, что другие танцующие смеются над ними, качают головами, и понял, что выглядит глупо.

– Ладно, – он подался вперёд, и девушка, совершив очередной рывок, чуть не полетела на землю.

В мелодию ворвался басовый варган. Джинн подхватил Сеоки за талию и легко поднял на руки. Сеоки ахнула, Танн сморщил нос, дразня её, и присоединился к веселящимся кочевникам. У костра было невыносимо жарко и шумно, Сеоки верещала то ли от неожиданности, то ли от восторга. Маг опустил её на землю и закружил в танце, сначала медленно, но потом всё быстрей и быстрей по мере того, как нарастал темп этой длинной, как полярная ночь, песни.

Сеоки казалась довольной – на голубоватых щеках проступили пятна румянца, глаза сияли, узкие губы кривились в победной улыбке. Она то подбегала к нему, то отскакивала, притоптывая в такт барабанам. Танн мог разглядеть, как капелька пота бежит по её виску, скатывается по шее и теряется под воротом рубахи. Волосы цвета воронова крыла растрепались, неряшливые косы подскакивали, пестря красными лентами и вплетёнными в локоны бусинами.

Песня оборвалась, и джинны ал Бистинн разразились овациями. Танн хлопал наравне с остальными. Музыканты показали настоящее искусство, тронули сердце и пробудили внутри что-то, что он, кажется, давно уже запрятал так далеко и глубоко, куда непросто было дотянуться. Когда он танцевал в последний раз? Кажется, на собственной свадьбе. В груди яростно застучало, но потихоньку успокоилось, и жар покинул его тело. Он заслужил покой хотя бы на эту ночь.

Танн почувствовал касание Сеоки. Девушка прижалась к плечу и уткнулась в него лбом. Она обжигала кожу дыханием даже сквозь плотную ткань. Как у них всё просто, у этих простолюдинов, и как быстро. Внутри Танна зашевелилась злость, но усилием воли он подавил её. Укротительница птиц станет занозой в заднице. Но пока что она не сделала ему ничего плохого – зачем портить ей потеху?

– Ты танцуешь… здорово, – пропыхтела она.

– Знаю.

– Вот ведь надменный тетерев!

– Ты тоже хороша, – снизошёл Танн, и в благодарность она ещё крепче сжала его кисть.

– Наклонись, – сказала она.

– Нет.

– Наклонись, – голос её прозвучал до смешного властно.

Маг сдался и согнул спину, а затем почувствовал горячие губы на скуле.

– Это благодарность, – шепнула девчонка.

Танн не ответил. Темнота скрыла то, как исступленно и яростно дёрнулись уголки губ.

Вновь зазвучал варган, напряженно и протяжно. Переведя дух, музыканты готовились разразиться новой легендой.

– Мне не пять и не пятнадцать, – сказала Сеоки чуть громче, пока они отходили от костра. – И я умею работать с хищными птицами.

– Охотно верю.

– Ты другой, – сказала она и вдруг отпустила его. – Мне нужно уйти к себе и покормить ребят. А ты иди, веселись, твой же праздник. Танн ал Бистинн, – протянула она его новое имя, вертя его на языке, как карамельку.

Они разошлись, и Танн смог перевести дух. Он всё ещё чувствовал прикосновение её губ на коже и грубо тёр скулу. Сеоки действительно умела работать с хищниками, да вот только он не птица.

Глава 6. Грэй

Дробный стук отозвался в висках занудной болью.

– Ну кто там ещё? – рявкнула Грэй.

– Простите, молодая госпожа, – залепетала служанка, приоткрыв дверь. – К вам гость.

– В такую рань?

– Молодой господин Фарие сказал, что хочет пожелать доброго утра своей невесте.

«Он что, переночевал у меня дома?»

Ифритка отбросила точильный камень с кинжалом и бухнулась на ковёр в поисках сброшенной одежды. Штаны и правую замшевую туфлю удалось отыскать под кроватью, с прочими вещами возникли затруднения. Грэй втиснулась в штаны и заглянула в платяной шкаф.