Елена Зелинская – Блокадные дни. «Жёлтый снег…» (страница 44)
Семья его родителей не была богатой, жили на заработки отца. «Отец был врачом идейного типа, – писал В.М. Глинка впоследствии, – он шел на призыв больного в любой час суток, часто неся с собой не только лекарства и пищу, если мог предположить, что они нужны, но порой и деньги. Это совсем не значит, что отец при частной практике не получал гонораров от состоятельных пациентов, но у него никогда не было «таксы», а при выходе из его кабинета стоял глубокий керамический ковш, в который и опускали любую сумму, какую считали сообразной своим средствам. Мама моя была доброй помощницей отцу всегда и во всем».
Собственный дом Михаил Павлович смог построить только после двенадцати лет непрерывной врачебной практики. А практика была разнообразная: Свеаборгская военная крепость, деревня Будомицы Старорусского уезда, земская больница в Старой Руссе, казачья батарея на Русско-японской войне, вновь старорусское земство, передовой перевязочный отряд на германском фронте. Отец возвращался с фронтов, снимал френч, но долго еще трое подрастающих сыновей доктора играли маньчжурскими открытками, австрийской каской, шнуром, снятым с револьвера. Осязание в собственных пальцах подлинных предметов другого, далекого быта – может быть, и отсюда протягивается ниточка к будущему работнику музея…
Был в доме и свой «литературный архив». Бабушка (мать матери Владислава) была вдовой известного в 1880-1900-х годах публициста Сергея Николаевича Кривенко, редактора «Русского богатства». В доме хранился архив из сотен записочек и писем. Здесь были автографы Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Гаршина, Михайловского, Шелгунова, Плещеева, Короленко и многих других. Архив этот был для Владислава в отрочестве первым чтением ненапечатанных историко-литературных документов.
Старая Русса в начале ХХ века представляла собой очень своеобразный город. Центр его составлял курорт, солевые грязи которого пользовались громкой известностью не только из-за их целебности, но и потому, что находились всего в двухстах верстах от столицы. Каждое лето в Старую Руссу наезжали тысячи людей из Петербурга и Москвы, и среди них – художники, артисты, ученые. Михаил Павлович Глинка пользовался в городе репутацией опытнейшего врача, интересного собеседника и доброго, гостеприимного хозяина. В разные годы его пациентами были А.Г. Достоевская, художник Б.М. Кустодиев, известный путешественник П.К. Козлов, академик Н.С. Курнаков, профессор В.П. Семенов-Тян-Шанский, будущий маршал Ф.И. Толбухин, артисты театра Незлобина, приезжавшего в Старую Руссу много сезонов подряд.
Бревенчатый дом на тихой набережной реки Перерытицы (а в трехстах метрах от него по той же набережной дом, где Достоевский писал «Братьев Карамазовых»), за открытой верандой огромный сад, повсюду по переулкам заросшего яблонями и сливами уездного города кирпичные кладки древнейших в России церквей, неторопливый, чуть насмешливый, никогда не повышающий голоса отец, с отцом здоровается весь город, субботним вечером гости на веранде, и книги, книги, книги – вот атмосфера детских лет Владислава. Через тридцать лет, узнав в блокадном Ленинграде, что родительский дом сгорел от артиллерийского обстрела, музейный работник В.М. Глинка по памяти составляет список сгоревших в Старой Руссе книг. Кроме энциклопедий, многотомных классиков и четырехсот томов медицинских сочинений в этой домашней библиотеке были, оказывается, сочинения Спенсера, Ренана, Бокля, Смита, Гумбольдта, Бюффона.
В 1919 году шестнадцатилетний Владислав Глинка уходит добровольцем в Красную армию. В таком шаге не было никакой идейной натяжки – оба деда были горячими сторонниками освобождения крестьян, гласного суда, уравнения всех сословий в правах и обязанностях, родители с раннего детства внушали своим сыновьям самые демократические идеалы, брат Владислава Сергей уже служил в Красной Армии. Было, впрочем, и еще одно немаловажное обстоятельство. «Большое значение в моем детстве и отрочестве, – писал В.М. Глинка уже на склоне своей жизни, – сыграла няня Елизавета Матвеевна – крестьянка приильменской деревни Буреги, умершая в 1970 году за 90 лет от роду и похороненная рядом с моим отцом и бабушкой в Старой Руссе. Ее вера в высшее начало добра и справедливости, вековое крестьянское поклонение любому труду, своеобразные афоризмы и поговорки, сама деревенская очень выразительная речь вошли в меня вместе с ее заботами о здоровье, сне, физической и нравственной чистоте и прилежании в ученье. Впрочем, речь и идеология красноармейцев, в среду которых я вступил в 1919 году, были также очень мало тронуты городским налетом. Все эти, за малым исключением, недавние крестьяне думали и говорили очень близко к моей няне, хотя многие из них прошли войну с немцами и в различной форме участвовали в революции…»
Однако война, которая идет, – это война гражданская, и как для Сергея с Владиславом естественно было вступить в Красную армию, так для старшего их брата Михаила столь же естественно было оказаться по другую сторону… Открытки от сыновей приходят в родительский дом с противоположных фронтов. Михаил (он на пять лет старше Владислава), недавний студент-медик, служит на санитарном поезде в тылу Белой армии, Владислав попадает с красными на Южный фронт, где идет борьба с Деникиным. Правда, ни одному, ни другому брату оружие применить не приходится. В начале ноября 1920 года, за несколько дней до знаменитого штурма Перекопа, врачебный персонал санитарного поезда, стоящего в ближнем врангелевском тылу, перебит ворвавшимися ночью неопознанными вооруженными людьми. Михаил убит ударом штыка в живот. В феврале 1921 года курсантов Петроградской кавалерийской школы, в которой учатся Сергей и Владислав, отправляют на подавление мятежного Кронштадта, но бог миловал – стрелять в соотечественников им не выпало – Кронштадт подавлен, и с полдороги кавшколу отправляют обратно в казармы.
После окончания войны Владислав уходит из армии в запас. Затем недолгое посещение Старой Руссы, однако после фронтов юноше уже тесно в провинциальном городе, манит Петроград. Надо получать образование. Но родной провинциальный город продолжает притягивать к себе, и женой 23-летнего Владислава становится хотя и питерская студентка, но уроженка Старой Руссы – Лида Павлова… Совместной их жизни, однако, не суждено быть долгой – тиф, наследие Гражданской войны, еще гуляет по стране, и Лидия умирает через четыре месяца после свадьбы… Это удар судьбы – и случайный, и неслучайный. Что-то в жизни Владислава Глинки не только не ладится, но явно идет не по той дороге, к которой лежит душа. Он учится на юридическом факультете, сдает какие-то зачеты, что-то равнодушно штудирует, механически переходит с курса на курс, но все это происходит словно не с ним. К 1927 году В.М. Глинка оканчивает Ленинградский университет, получает диплом юриста, но с тем же остраненным равнодушием, с каким учился юридическим наукам, он теперь смотрит на перспективы юридической практики.
И вдруг, будто что-то вспомнив, круто меняет судьбу.
История. Музейное дело. Вот что, оказывается, уже давно влечет его. Ведь уже много лет он буквально впивается в мемуары и исторические сочинения, именно эта область, этот род знаний влечет его, сразу оживляя воображение, язык, память, чувства. Но хотя он и начитан, и история, особенно русская, и особенно военная, уже не неведомая страна, а давно его родной дом, но формального-то права претендовать на место в учреждении, занятом хранением истории, у него нет… Профиль диплома не тот. И Владислав начинает с самого низа – поступает дежурным в экспозиционный зал Музея Революции. Зал, в котором ему надлежит начинать свой долгий путь, посвящен декабристам.
В самом конце 1920-х годов В.М. Глинка становится экскурсоводом, а затем и научным сотрудником во дворцах-музеях. Петергоф, аракчеевское Грузино, Царское Село, Центральный исторический архив, Фонтанный дом Шереметевых (где размещался тогда Музей дворянско-помещичьего быта), Русский музей, Эрмитаж – вот многочисленные места службы В.М. Глинки в 1927–1941 годах. По существу же адрес один – русская история. И.А. Орбели, Е.В. Тарле, В.Ф. Левинсон-Лессинг, С.Н. Тройницкий, М.В. Доброклонский – вот те люди, рядом с которыми В.М. Глинка теперь работает изо дня в день. «Около трех лет, – писал В.М. Глинка в письме академику Д.С. Лихачеву в 1970-х годах, – я работал научным сотрудником Центрального исторического архива (в бывшем Сенате), заведуя фондами министерства двора и уделов… Пишу здесь об этом потому, что возня с документами тоже дала мне кое-что… ‹…› дух и стиль времени в росчерках гусиных перьев, в следах песка на коричневых строках… А главное, ясные очертания социальной системы от Павла I до 1917 года, и вереницы чиновных людей – лжецов, льстецов, лицемеров и казнокрадов, работавших рядом с трудолюбивыми и честными, сберегавшими казне каждую копейку… ‹…› там есть не главы, а романы, несмотря на, казалось бы, чисто экономическую тематику заглавия».
К концу 1930-х годов имя В.М. Глинки становится в одном ряду с именами самых знающих музейных работников Ленинграда. В.М. Глинку начинают приглашать для историко-бытовых консультаций.