Елена Зелинская – Блокадные дни. «Жёлтый снег…» (страница 43)
20 марта. Сегодня я ходил два раза за водой. Мама думала, что меня будет мыть. Но в комнате было очень холодно. За мамой три раза приходили из ЖАКТа, ее звали на уборку двора. ‹…› Вчера мама сделала кисель из лимонного сока и грушевого. Потом к нам пришла тетя Муся и осталась у нас ночевать. Дядя Боря ходил на собрание.
21 марта. Мама сделала из дуранды лепешки. Сегодня очень сильно таяло. Мама меня сегодня мыла, голову, туловище и руки. Я с мамой читал «Путеводный огонек».
22 марта. Сегодня я не ходил за водой. На улице было очень тепло. Мама ходила к ‹…› Ольховским. Они собираются эвакуироваться. Мама вышла в 11 часов утра, а пришла в 7 часов вечера. Она принесла мне от него супу, лепешку с икрой, витамин «С» и сыру. Сыру мама принесла продавать для Александра Семеновича. Дядя Боря купил 100 гр. сыра. Дядя Боря ходил к Гедвиге Оскаровне и привез кой-какие вещи. Он вышел в 6 часов утра, а вернулся в 6 часов вечера. Наташина мама прислала дяде Боре 200 рублей. Потом пришла Маня, она тоже купила сыра. Пришла тетя Муся и осталась у нас ночевать. Сегодня печку не топили.
23 марта. Мама ходила к Благовещенским. Они ей дали немножко посуды и мне картинки. Я с Тайстой переводили переводные картинки. Сегодня мама мыла мне ноги. Ноги у меня напухли. Мама заставила меня лежать. Вечером мама пошла к Лиле Матвеевне и поменяла 10 грамм сыра на два с половиной стакана овса.
24 марта. Мама ходила на рынок и променяла на грибы хлеб и немножко сахарного песку. ‹…› и пришла, когда я был в постели. Чай я пил с бабушкой и дядей Борей.
25 марта. Мама получила на детскую карточку сливочное масло, а на иждивенческую карточку постное масло. Мама взяла для дяди Бори. ‹…› Мама ее сварила, а Тайсто взял и половину ее съел. Еще Тайсто съел все птичкины семечки. Лиля Матвеевна купила дрова, четверть кубометра за 200 рублей в шестом номере. Дядя Боря купил там же 2 бревна за 40 рублей и еще себе книг. Мама узнала, что дядя Боря купил книги, побежала покупать сама. Мама купила целую кучу очень хороших книг за 50 рублей. Вечером очень сильно стреляли, и мы пошли в каморку. Снаряд попал около нашей парадной. А обстрел объявили, когда стрелять кончили.
26 марта. Мама и дядя Боря поехали за дровами. Дядя Боря купил дров. Они вышли в 8 часов утра. Я с Наташей таскал дрова домой. Дядя Боря купил ведро, ковшик и книги в 6-м номере. Тайсто стащил у них консервы. ‹…› Сегодня ночью у бабушки болел живот. Весь день бабушка лежала.
27 марта. Мама получила соль и 50 г семги. Я ходил за водой два раза. На улице было опять холодней, 7 градусов ниже нуля. На улице я нашел один осколок и два на парадной. Тайсты сегодня весь день не было дома. Мама ходила к Благовещенским и принесла мне и Наташе игрушки.
28 марта. Мама и дядя Боря опять поехали за дровами. Но ключ, который им дали Коломазеры, не подходил к двери. Сегодня мы получили письмо от тети Елы. Дима получил мое письмо. Сегодня я написал Диме письмо. Мама получила мясо, пшено и гречу. Я нашел 2 больших осколка у нашей парадной.
29 марта. Сегодня была одна тревога. Маме прислали повестку, чтобы она явилась завтра в 8-м часу утра на труд-повинность. Мама ‹…› принесла еще витамина «С». Днем к нам пришла Наталья Дмитриевна. Потом при…
Дневник, оборванный на полуфразе, дополняет отрывок из воспоминаний Р.Н. Попеля о страшном дне 5 апреля 1942 г.: «Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга» (выпуск IV. СПб., 1999).
В убежище
Нас было пятнадцать – пятнадцать голодных мужчин, изможденных женщин, усохших от недоедания детей, спустившихся в подвал в ту ночь.
На крайней скамье ближе к выходу из убежища сидит молодой мужчина. У него перевитые шпагатом темно-синих жил руки, кажущиеся мне огромными. Копна спутанных, черных, как вороново крыло, волос. Тонкая, словно у вылупившегося птенца, шея… Сегодня я вижу его так же ясно, будто он за столом напротив разговаривает со мной. Его фамилия Седых, он слесарь с завода имени Ворошилова, что по ту сторону реки Пряжки. Рядом с ним женщина и девочка девяти-десяти лет. Она моя сверстница. У нее модное для того времени имя – Нинель. Она и мать последними появились в подвале. Девочка больна, ее лихорадит, ее сознание замутнено.
– Пить! – непрерывно шепчут ее губы.
Мать протягивает ей бутылку. Девочка пьет быстро и жадно. Вскоре она начинает громко бредить. Внезапно она вздрагивает и, обхватив руками мать, молча застывает маленьким серым комочком.
Голодный, исхудавший, похожий на обтянутый кожей скелет, я лежу на скамье, положив голову на колени матери. Время от времени я закрываю глаза, и сразу тело начинает расти, увеличиваться в объеме, ноги делаются гигантскими, словно стволы деревьев. Я открываю глаза, и мучительное видение исчезает, но стоит мне снова попытаться заснуть, как все повторяется…
Воздушный налет начался около двух ночи. Более беспощадной бомбардировки города не помню ни я, ни те блокадники, с которыми мне довелось говорить впоследствии. Под аккомпанемент непрекращавшейся зенитной канонады один за другим следовали взрывы авиационных бомб. Когда снаружи оглушительно загрохотало и от свирепого напора взрывной волны зашатались стены и заходил ходуном потолок подвала, я крепко прижался к матери. Сверху послышались зловещие удары о землю рушившихся кирпичных блоков. Люди в подвале в панике бросились к выходу – к массивной дубовой двери, окованной с обеих сторон стальными листами. От потрясшего дом взрыва ее перекосило, вместе с дверной рамой она заметно отклонилась от вертикали.
Следующие семь часов, когда мы отчаянно пытались вырваться из каменного мешка, остались в моей памяти самым страшным воспоминанием военного времени. В убежище имелся набор шанцевого инструмента – лом, кирка, заступ и два топора. Пробивались через верх – так, по мнению старичка-архитектора, у нас был наибольший шанс спастись. Работали поочередно. Львиная доля усилий легла на плечи молодого рабочего с военного завода. Сил у него оставалось больше, чем у других, он ловко орудовал ломом, выбивая из сводчатого потолка один кирпич за другим…
Я не был очевидцем того, откуда пришло спасение. От пережитого волнения и спертого воздуха я потерял сознание.
Во время налета погибло шесть человек – те, кто не спустился в убежище. Седьмой труп нашли через четыре года после войны, когда начали разбирать завал. Он лежал во дворе под обломком стены. Череп был раздавлен, словно яичная скорлупа, но кости рук, ног и грудная клетка повреждены не были. Погибший был нашим управдомом Губановым – отцом друга моего детства. Он бежал через двор, когда дом рухнул. Он был честным и справедливым человеком, инвалидом Гражданской войны, но до светлого Дня Победы дожить ему было не суждено.
Глава 7. Сухарики
У нас в доме никогда не выбрасывают еду. Детей учат не оставлять ничего на тарелке. Неприличным считается класть себе больше, чем можешь съесть. И принято выдерживать долгую паузу, оглядываясь на сотрапезников, прежде чем возьмёшь со стола последний кусок.
Холодильник забит баночками и тарелочками, прикрытыми фольгой. В холодной кладовке всегда хранится крупа, сахар и не меньше пяти бутылок постного масла.
– У вас не культ еды, у вас культ продуктов, – заметила как-то моя знакомая, которой случилось пожить у нас неделю.
Так и есть. Надо видеть, как мама берёт в руки булку и бережно оборачивает её пластиковым пакетом – чтобы не засохла. Ни одному человеку еще не удалось уйти из нашего дома ненакормленным.
Мой дедушка, Глеб Осипович Погребцов, не родной – родного расстреляли в 1935 – тоже пережил блокаду в городе. Это про него, про друга своего дяди, который заходит к ним в гости, пишет десятилетний Роман Попель в своем дневнике: «Погребцовы съели свою собаку». Да, так и было: у них была крупная немецкая овчарка, которая состарилась, умерла и своей смертью последний раз послужила хозяевам. Глеб Осипович был по профессии агроном, животновод. На фронт его не взяли. Сказали: кто-то должен бойцов кормить. Он и кормил, днем работая в пригородном совхозе, а ночами с винтовкой охраняя от воров вагон с кормами для коров. Из собачьей шкуры он сшил себе куртку-доху. Она и после войны хранилась у нас в кладовке. Схоронил жену. А двух дочерей сберег.
С моей бабушкой они встретились и поженились после войны. В семье его все звали одним словом – Глепощ и очень любили. Сколько его помню, он постоянно сушил сухари. В кухне и в кладовке на гвоздиках висели мешки, наполненные твёрдым хлебом. Он и с собой постоянно носил маленький полотняный мешочек, туго набитый солёными кубиками, которые он самолично обжаривал на большом чёрном противне.
Мои родители уехали из Ленинграда по месту службы отца, морского офицера, во Владивосток. Однажды Глепощ приехал навестить нас. Он прожил тогда с нами целый месяц. По утрам он вставал рано, брал меня за руку и вёл на море, купаться. Мы сидели с ним на скамейках еще пустого пляжа «Водник», ёжась от утренней прохлады, смотрели на чистую морскую волну и по очереди таскали из мешочка солёные сухарики.
Это и был мой блокадный хлеб.
Владислав Глинка
Блокада. Воспоминания
Михаил Глинка. Об авторе воспоминаний
Владислав Михайлович Глинка родился 6 (19) февраля 1903 года в городе Старая Русса. Семья была дворянской, служилой. Отец, Михаил Павлович Глинка, за четыре года до того окончил в Петербурге Военно-медицинскую академию. Впрочем, начинать молодость с военной службы было в семье давней традицией – дед Владислава служил на военном флоте, плавал на паро-парусных клиперах вместе с К.М. Станюковичем, прадед служил в гвардейских саперах, прапрадед и прапрапрадед – в драгунах.