Елена Янова – Закон Мерфи. Том 2 (страница 57)

Любопытный факт: человеку свойственно сопротивляться. И чем сильнее на него давят, тем больше он сопротивляется. Так ребенок узнает границы дозволенного, подросток — недозволенного, но не они решают. Решает молодежь. Она-то и становится пассионарным двигателем прогресса, стремясь революционно изменить мир вокруг, чтобы потом превратиться в инструмент регресса, но уже для своих детей, и тормозить их стремление изменить мир, потому что так уже обжито и привычно. Так устроено человечество в целом и конкретно взятые общества в частности.

Социум — неповоротливая система, громоздкая, едва движимая, с трудом откликается на новое, консервативно предпочитая старое, и только неуемный энтузиазм молодежи, слегка подкрепленный детской непосредственностью и подростковым бунтарством, позволяет ему чуточку меняться. Двигаться вперед. Но не всегда в ту сторону, в которую было надо.

Алан вырос в консервативной мусульманской семье и с самого детства воспитывался по всем заветам: его приучали с младенчества читать аяты, а с шести лет — Коран, не баловали, но и не наказывали строго, одевали в белое и чередовали учебу с играми. Но, как оно частенько бывает, благие намерения родителей спотыкаются о характер ребенка. А тут еще воспитательные традиции наперечили гормональной перестройке организма — так подросток и пошел наперекор религии и семье.

Обычно игры в бунт заканчиваются с переменой мест слагаемых, и родители искренне желали найти для сына подходящую скромную и благочестивую девушку, чтоб семью завел, остепенился и сам понял, почем фунт родительского лиха, да вот только уровень тестостерона превысил все моральные пределы и препоны. К тому же блестящий математический ум, вовремя замеченный неправильным окружением, взять в оборот запретными удовольствиями было не так чтобы сложно. И к совершеннолетию Алан оказался обладателем изрядного сексуального опыта и неплохого капитала, заработанного на бухгалтерском балансе и креативных маркетинговых идеях, изысканно поданных и воплощенных с изрядной экономией в оригинальном секторе подпольного бизнеса. Торговле девушками.

Впрочем, игры с известным плодом разврата и похоти перспективному молодому человеку наскучили невероятно быстро, и он переключился сначала на оружие и наркотики, затем на более странный и гораздо более ценный формат — контролируемые исключительно Межмировым правительством запасы редкоземельных металлов. Разумеется, в нелегальном варианте.

И, хотя определенную долю сожаления по поводу ссоры с семьей Алан испытывал, равно как и понимал мозгом, что жизнь его могла сложиться кардинально иной, будь он в молодости посговорчивее, да вот в душе определенная степень обиженного ребячества осталась до сих пор. Потому он кардинально сменил конфессию и предпочитал исключительно темные цвета в одежде, словно продолжая бунт против родителей, с криминалом завязать не пытался и, будучи всегда сдержанным, расчетливым и скупым на эмоции, неизменно позволял себе излишества и неконтролируемые вспышки ярости. Даже теперь, взрослым и состоявшимся, пусть и в преступной сфере, человеком.

Как раз сейчас Алан сидел у себя в кабинете, раздраженно постукивал кончиком стилуса по столу и медленно зверел. Еще в первый раз столкнувшись с Корпусом и его главной занозой в мягком месте — Честером Уайзом — он понял, что не только у «Апостола», но и у всего Совета Синдикатов в его теневой ипостаси никаких финансов не хватит переломить патологическую склонность первопроходца к идеализму. А потому подкупить или шантажировать не получится. Разве что найти крайне уязвимую болевую точку. Такую, чтоб он и сам отступил, и весь свой отдел назад отволок, вместе с военными и колониальной полицией заодно.

Теоретически можно было бы надавить через родителей, но после неудачи с жилой оксида лютеция подобраться к ним не было возможности и на миллиметр — Оборонное управление взяло Корпус и всех к нему причастных как стратегически важный ресурс под личный контроль. Незримый, но очень кусачий для незваных посторонних.

Это Алана настораживало еще больше — судя по развернувшейся шумихе Межмировое правительство точно собиралось запустить ежа в мозги населению Земли и Пяти миров в общем и организованной преступности в частности. То бишь из рядовой особо непримечательной полувоенной организации, подконтрольной властям, с которой мало-мальски умелый специалист быстро навел бы нужные связи, создать путеводный факел для всего человечества, а значит — сделать Корпус для Совета синдикатов неприкосновенной перманентной проблемой. А на Шестой, и тем более Седьмой, у Совета были громадные планы.

Алан позиции оперативника невольно уважал, хотя и склонялся к мнению о прогрессирующей у того идиотии на почве альтруизма. Вот еще, людям доверять, давайте еще представим, что молотку надо дать свободу воли и возможность высказываться. Да и самого Честера экономист воспринимал как исключительно редкий, но все же заменимый инструмент. Как и Тайвина. Тоже, конечно, своего рода уникум, но если задаться целью, то отрыть себе в личное пользование подобного рода алмазы можно и за меньшие деньги, чем уже на проекты с их предполагаемым участием потрачено.

Однако Совет синдикатов почему-то полагал иначе. И пленников жаждал видеть в качестве почетных гостей вместе со всей начинкой базы, когда будут вменяемые результаты по Седьмому, потому Алан еще и не отправил отдельным шаттлом неугомонную парочку с глаз долой куда-нибудь на Пятый. Или лучше даже на Третий, где заседает Совет и обитает его глава, Томас Джефферсон, да и инфраструктура синдикатов там подмяла фактически всю колонию под себя.

Да он и отправил бы, и никогда никакие спецслужбы их бы там не нашли, но Алана удерживал и еще один момент. Безымянный. Каждый раз, когда Алан уже почти порывался снова отправить арестантов на Третий, невольно перед ним всплывало лицо Безымянного. Неприметное настолько, что его можно было тут же забыть, просто выйдя из комнаты. И, сколько Алан его помнил, Безымянного эта его неприметность всегда жутко бесила, пока тот не нашел выход — надевать броню-«хамелеон» каждый раз, когда он намеревался привлечь к себе внимание кровавой выходкой. Словно, когда он надевал броню, вместе с ней на свет мгновенно появлялась темная сторона его души, или, скорее, демон во плоти, потому что Алан здорово сомневался, что такое образование, как душа, у Безымянного есть в наличии. А потом он и вовсе «хамелеон» снимать практически перестал, с возрастом окончательно мутировав в сволочь, садиста и психопата, отмороженного настолько, что в определенный момент Алан предпочел перейти из партнерства с ним под крылышко Джефферсону.

Главе Совета Синдикатов это было на руку, он быстро позволил выдающемуся экономисту сделать карьеру и назначил Алана своей левой рукой, а Безымянного — правой, предпочитая держать опасного гада при себе максимально близко. Видимо, чтобы пристрелить лично, если окончательно взбесится.

А бесился он в последнее время все чаще и масштабнее — аккурат после неудачи на Шестом, когда его дорогущий план — нанять почти весь Корпус, чтобы потом взять в заложники, оперативников ликвидировать, ученых прибрать к рукам, как и лютеций — с треском провалился. А тщательно спланированная тонкая и точная схема Алана с подкупом сотрудника, вычислением координат поставок ценной руды и точечным пиратством — трещала по швам только сейчас, спустя год.

Это по его инициативе Честера целенаправленно сводили с ума, потому что Безымянному очень хотелось опозоренного и психически нестабильного оперативника окончательно сломать и подчинить себе. А простую и легкую схему с подставой от Алана Джефферсон выслушал, кивнул, и отрядил экономиста заниматься другими делами, а потом и вовсе отправил восвояси координатором проекта по освоению Седьмого. Впрочем, насколько Алан, понял, на Шестом и без их вмешательства Честером занялись. Экономист совершенно не удивился — такая незамутненная дурь про честь, совесть и человечность кому угодно могла поперек глотки стать. Но после этого Алан несколько месяцев целенаправленно собирал на Безымянного компромат, так, на всякий случай. И понял несколько пугающих вещей.

Во-первых, лица Безымянного и его имени в настоящий момент не знал практически никто. Те немногие, что могли теоретически знать, либо на него же и работали, либо пускали слюни в психиатрических клиниках, изувеченные до нечеловеческого состояния. А вот Алан его внешность помнил. И Честер, похоже, тоже мог видеть, потому что ни в одном из миров Безымянный в тот момент, когда в колонии вспыхнул приступ внезапной паники, не появлялся. Мог и лично на Шестой полететь, с него бы сталось.

Во-вторых, Безымянный, похоже, медленно создавал фундамент для переворота: наркотиками Совет Синдикатов занимался редко и неохотно, это была целиком и полностью вотчина Безымянного. Но там деньги делаются хоть и грязные, но легкие и крупные, поэтому то, что внезапно больше половины членов Совета проголосовали за эксперимент с Седьмым и вложение сюда финансов, отдавало неприятным запашком.

В-третьих, Алан отчетливо видел по кругам на воде, как Безымянный копает яму под него самого. Даже это назначение с его подачи — уже риск. Если экономист опростоволосится, то должности левой руки Джефферсона он лишится. А если попутно Безымянному вручат перевязанных ленточкой идиота-идеалиста и одного из величайших гениев современности, и он сможет их искалечить под себя и свои нужды, то… Жить Джефферсону потом останется недолго. Как и Алану. И, возможно, всему человечеству.