Елена Янова – Закон Мерфи. Том 2 (страница 59)
Я уставился ему прямо в отсвечивающие лиловыми огоньками глаза и попробовал передать максимально емкими и понятными образами-чувствами: я защищаю свою… пусть будет семью. На данный момент, пока я веду группу — я ответственный за их жизнь и здоровье. У семьи есть зубы. Много зубов. Остро, больно, того не стоит. Поищи другую добычу.
Змей аккуратно тронул меня за щеку гибким раздвоенным языком. Я почувствовал отклик: невкусно. Непонятно. Надо спросить.
У кого и что спросить, я не понял, но змей, развив кольца, осторожно спустил меня на землю и скрылся в густой листве, мгновенно среди нее пропав. Начинающие первопроходцы с криминальными наклонностями столпились вокруг меня, позабыв про осторожность, а я поднял шлем, нацепил его обратно и попросил:
— Давайте назад что ли…
Мужики согласно закивали — никому не хотелось столкнуться с тварью еще раз, а мне надо было выдохнуть и подумать. Обратно шли тихо и быстро. Группа боялась меня отвлекать: я только что в их понимании чудом избежал бесславного поедания громадной змеищей, а заботу о своей шкуре они негласно — я это чувствовал — возложили на меня.
Когда перед нами показались ворота базы, Райс тронул меня за плечо:
— Спасибо.
Я повернулся и внимательно посмотрел на него, но шлем и усталость помешали мне детально понять, что он имеет в виду. Так что я просто кивнул в ответ.
А сразу во дворе на базе меня ждал «приятный» сюрприз.
— Слушай сюда, клоун. Если ты будешь капать на мозги моим парням…
Еж твою налево. Я забыл, что полевые разговоры прослушиваются. Голова дырявая.
Я снял шлем, положил его на горку ящиков у забора и с иронией посмотрел на, как я его про себя назвал, «бригадира». От него неприятно фонило завистливой ревностью. Он бесился, что я медленно, но верно располагаю к себе подчиненных ему ребят, в то время как его авторитет неуклонно падает, как он думал. Как можно работать с такой эмоцией, я пока себе не очень представлял.
Даже если я попытаюсь достучаться до рациональной части его сознания, обида, зависть и ревнивая злость будут превалировать как эмоциональный фон, влияя на его слова и решения, и ничем для меня радужным это не закончится. Но я был намерен попытаться.
— А как вы мне предлагаете руководить группой, если я не буду с ними разговаривать? — холодно поинтересовался я. — Если вы еще не заметили, я просто делаю свою работу: учу ваших парней познавать новый мир. Взаимодействовать с ним. Можно, конечно, и без слов, но тогда обновлять состав группы придется в три раза чаще.
— Это почему? — сбился с мысли агрессивно настроенный мужик.
— Съедят, — коротко пояснил я, вспомнив шикарный набор зубов.
Вместо вменяемого ответа мой оппонент попытался хорошенько съездить мне по лицу, но я, во-первых, не был настроен получать люлей ни за что, во-вторых, четко прочувствовал импульс желания меня ударить. Так что, увернувшись от хорошего такого хука правой, я еще больше бригадира взбесил, и он начал, махая кулаками, на меня наступать.
Драться с ним я совершенно не желал — вот еще, силы и время тратить, так что просто ждал, пока он успокоится. Но, ускользнув еще от двух ударов, последнего я не избежал — сказалась усталость и характерное постполевое перенапряжение. А тут еще нехилый выброс адреналина, после которого хотелось полежать пластом пару часов, а лучше дней.
— Вот так, — презрительно сплюнул на землю маленький начальник с большим самомнением. Я молча поднялся, потрогал разбитую губу и, осторожно ей шевеля, произнес:
— Я могу поговорить с Аланом?
— Шиш тебе! — ехидно осклабился почувствовавший себя отмщенным в полной мере бригадир.
— Хорошо, — невозмутимо пожал плечами я, хотя внутри клокотала адская смесь: я одновременно понимал, что обучаю первопроходческому делу насквозь криминальный элемент, и вместе с тем немного переживал за ребят, не все они казались мне безнадежными. Райс, похоже, и вовсе просто стал жертвой обстоятельств, и смена социального окружения могла бы кардинально поменять его мышление — и образ жизни. Чувствовал я и обиду от несправедливости, и нешуточное сомнение в своих действиях, и злость на обстоятельства и безнадежную усталость. Но внешне показывать этот прекраснейший коктейль не собирался.
— Тогда замораживаем выходы на неопределенный срок.
— С чего это вдруг? — бригадир насторожился.
— А с того, — вдруг окрысился я, — что либо вы даете мне нормально работать, и я буду давать результаты, либо тратите свое и мое время на ваше самоутверждение. И тогда работа будет идти с нулевым, я бы даже сказал, отрицательным эффектом.
Формулировки я выбрал неверные, все-таки многолетнее общение с людьми, обремененными интеллектом, дало о себе знать. Бригадир нахмурился, решая, то ли я его сейчас так опустил, что следует дать мне по морде еще раз, то ли спустить ситуацию на тормозах.
— Слышь, ты…
Меня переклинило. Все мое существо заполнила ледяная ярость, застилающая глаза, и я, балансируя на грани полного безумства и состояния берсерка, самому мне неведомым образом смог сдержаться, выливая злость через край лишь в слова, интонации, эмоциональный фон и взгляд:
— Алана позови.
У бригадира от лица отлила краска, он дрогнул. Я, чувствуя, что просто не выдерживаю, сгреб его за ворот, слегка придушив, и добавил, усилив эмпатический нажим:
— Сейчас.
Выпустил и прошел сквозь молчаливый строй группы, охраны и других любопытствующих. Эмоции я приглушать не стал, и ни один не посмел меня остановить. Я не знал, хорошо это или не очень: выжигающую нутро ярость позарез требовалось куда-то выплеснуть.
Подойдя к месту нашего заключения, я подождал, пока мне откроют дверь, и молча, не оборачиваясь на конвоиров, прошествовал знакомой дорогой в свою тюрьму к Тайвину и остановился возле его стола. Вцепился в края, коротко зло фыркнул и уставился куда-то вниз.
Ученый, понимающе глядя на меня, уточнил:
— Взбесили?
Я лишь глаза прикрыл и медленно выдохнул, едва не шипя.
— Не то слово.
— К тебе делегация.
Так и не посмотрев в сторону не запертой за мной двери, я от души впечатал кулак в столешницу, и та раскололась надвое. Друг вздрогнул. Его испуг и боль от удара немножко привели меня в чувства, и, соизволив посмотреть на пришедших, я с ядовитым спокойствием поинтересовался:
— Чем обязан?
В проеме стоял Алан. Он, глянув на стол, на меня, на охранников, невозмутимо спросил:
— Вы что-то хотели, Честер?
— Да, — едко и злобно ответил я, рвано сдергивая перчатки. — Тишины и покоя. Дня на три.
— Сутки.
— И новый стол.
— Договорились.
— И наведите порядок среди своих подхалимов, субординация у вас в команде ни к черту.
Алан вопросительно приподнял брови и обернулся на охрану. Та начала отводить глаза, и по изменившейся позе промышленника я уверился в том, что ситуацию он на тормозах не спустит. Интересно, я настолько ценен для Совета синдикатов, что апостолец докопается до всех деталей драки и пойдет пропесочивать бригадира, или меня ждет очередной виток переговоров с иглометом у виска? По лицу апостольца прочитать было невозможно, а выплеск злости убил мне всю чувствительность на корню на ближайшую пару часов точно, и его эмоций я прочитать не смог. Алан повернулся ко мне, обозначил кивок и дверь закрылась.
Я, совершенно измотанный, отошел от искалеченного стола назад, облокотился спиной о стену и сполз по ней вниз. Сел, подтянул колени к груди, уткнулся в них лбом и обхватил руками, запечатывая себя в раковину-одиночку. Помолчал минуту, но не выдержал и произнес:
— Тай… вот что мы с тобой творим, а? Мы должны Седьмой изучать, защищать и беречь. А я его подаю «Апостолу» почти на блюдечке с золотой каемочкой.
Штатный гений почти бесшумно подошел и опустился на пол рядом со мной, положив мне руку на плечо. Даже не поднимая головы, вымотанный и неспособный на полноценную эмпатию, я ощущал идущее от него тепло, участие и сожаление.
— Посмотри на ситуацию с другой стороны, Чез. У нас что, был выбор? Как ты тогда сказал? Голодовки устраивать бессмысленно, нам все равно работать. Вот и представь, что ты отказался. Сколько людей тогда погибнет, без твоего опыта, без нашей работы? Я не говорю про всю эту мафиозную тусовку, на них мне плевать, пусть хоть пачками мрут. Но шила в мешке не утаишь, рано или поздно координаты и пригодность нового мира для людей перестанут быть тайной. И всегда будут те, кто в обход запрета полетит на Седьмой. От дурости или за выгодой. И если ты не будешь знать, что таит в себе этот мир, то они — так тем более… — Ученый замолчал, а я задумался.
— Да, определенная правда в твоих словах есть, — глухо признал я, не поднимая лица. — Но угрызаться я хочу сейчас. Ты же не будешь мне мешать?
— Нет, — с хитринкой сказал ученый. — Мне скоро надо будет отчет писать для здешних ленивых мартышек. До моих гамадрилов им еще плевать и плевать, а ты мне столько интересного наверняка снова притащил, что мне надо подумать, с чего начать и как преподнести. Руку покажи.
Я выкопал себя из коленок и заинтересованно посмотрел в его сторону. Мой очкастый друг просто исходил ехидной улыбочкой, и я приободрился. И руку ему дал. Ученый наскоро проинспектировал мой многострадальный кулак на наличие переломов, но ничего предосудительного не нашел и вернул мне конечность обратно.