Елена Янова – Точка невозврата (страница 8)

И эти знания помогали мне снова и снова успешно проходить Испытания. Аж четыре раза подряд. Ровно до сегодняшнего момента.

Система была порочна. Она превращала человека не в мастера своего дела, не в носителя бесценного знания, как утверждала Концепция, но лишь в сумасшедшее животное-грызуна, что из года в год бежит по горящему пластиковому колесу, надеясь на то, что где-то там, за горизонтом, его ждёт вкусный и сочный орешек. Награда за многолетние труды.

Наверное, так и задумывалось изначально. Ресурсы городов-куполов Конклава были весьма ограничены и просто не позволяли содержать с каждым годом всё увеличивающееся население. Наверное. А может быть, отцы-основатели Конклава, выйдя тогда, сразу после Последней войны, из-под развалин комплекса ЦЕРН, говорили совсем о другом, кто знает? Факт остаётся фактом: огонь погас, а на его место пришло невразумительное тление готовых вот-вот погаснуть угольков.

И я не знал, о ком я сейчас говорю, о себе самом или о тех немногих учёных, лучших умах человечества, что подарили новому, насквозь отравленному бактериологическим оружием миру, идею Концепции.

Все эти мысли пронеслись в моей голове как раз в те несколько мгновений, что отделяли появление первых звуков из хриплого динамика от того момента, как я надел шлем нейроинтерфейса.

Перед глазами тут же взорвалась радужная вспышка, пестрящая всей палитрой цветов одновременно. Гипнотическая программа запустилась одиночным щелчком, после которого в ушах осталась лишь молчаливая цифровая тишина, отсекая меня от всего остального мира. Теперь для меня существовала только чернеющая пустота программного кода без сторон и направлений, полная додекаэдрических структур, отчерченных тонкими бирюзовыми линиями друг от друга. Мои органы чувств слились с органами чувств оборонительной турели, с её датчиками движения и звукоуловителями, чьи показаний аналогово преобразовывались в схематичные условные изображения.

– Подключение прошло успешно, – хрипло произнёс я, отчитываясь перед системой.

– Принято, – всё тем же грубым голосом ответил невидимый динамик, что по ощущениям находился теперь везде, даже внутри моей головы, но по факту раздавался лишь по бокам шлема, как из наушников.

Впереди, а точнее, в том направлении, что в моём случае можно было назвать передом, рассыпались калейдоскопом пиксельные линии, складывающиеся в бесчисленные квадраты, круги и прямоугольники. Линии были зелёного цвета, чётко сигнализирующие о том, что хоть вблизи от купола и замечена биологическая активность, но на том расстоянии, что можно считать безопасным.

Тем не менее количество целей напрягало. Обычно такое оживление свидетельствовало только об одном: варвары в очередной раз готовятся нападать и как раз выстраиваются в атакующий строй. Устав никак не регулировал действия оператора в такой ситуации, однако мой горький опыт говорил о том, что лучше всего перестраховаться и дать очередь разрывными, с самого начала смешав боевые порядки.

Одна короткая мысль, вычлененная из бесконечного потока, из того беспорядка, что обычно творится в голове у человека, – и спаренная автоматическая пушка двенадцатого калибра тут же посылает очередь в цель, указанную оператором, отрывая ноги и сминая фугасной волной внутренности. В тело отдаёт приятным толчком, словно любящая женщина толкает тебя на постель, сигнализируя о том, что выстрел прошёл успешно, а перед глазами гаснет определённое количество зелёных нарисованных фигур. Остальные же разбегаются в беспорядке во все стороны, отчаянно цепляясь за свою пиксельную жизнь.

По крайней мере, так происходило всегда. Но не сегодня.

Я повторил мысленный приказ.

Орудие молчало.

– Система, – произнёс я уже голосом, – доложить о состоянии.

– Докладываю, – произнёс дребезжащий голос. – Показания нейроинтерфейса: норма. Показания жизненных показателей оператора: норма. Показания системы наведения: норма. Боезапас: норма. Внимание! Обнаружен механический клин орудия. Стрельба невозможна. Инициирован вызов штатного механика станции…

– Система, выход, – коротко приказал я.

Россыпь точек тут же погасла. Исчезли и додекаэдры, и бесконечная несуществующая пустота. Перед глазами остался лишь погасший экран шлема управления, а по ушам тут же ударили звуки жизни, от которых я вновь успел отвыкнуть. Мирно гудел вентилятор в углу помещения, а под потолком что-то скрипело и лязгало.

– Открыть второй выход, – произнёс я.

– Внимание! – задребезжала неживая женщина. – Выход за территорию купола может быть согласован только…

– Открыть второй выход, – я терпеливо повторил приказ.

И гермодверь по левую руку от меня с громким шипением открылась. Оставив меня один на один с молчащим ассистентом и длинной лестницей наверх, прямиком к площадке, на которой располагалась турель.

Слова оператора на боевом дежурстве – закон для этого примитивного голосового помощника. Конечно, он обязательно наябедничает, обязательно отразит мои действия в логах, но с начальством я как-нибудь разберусь. Учитывая то, что при прорыве техноварваров никакого начальства уже не будет, я решил, что меня всё-таки оправдают.

Твою мать, как же не вовремя этот проклятый механик заболел!

Я знал, как исправить этот несчастный клин. Делов-то: всего лишь открыть кожух, дёрнуть ленту подачи боеприпасов, вынуть и снова вставить. Три минуты работы. Проблема только в том, что за эти три бесконечно длинные минуты те самые точки, ещё недавно бывшие просто пикселями, а теперь неожиданно превратившиеся в вооружённых людей, могут стать сперва жёлтыми, а затем и красными.

Успею ли я до этого момента всё исправить?

Дыхание сбилось окончательно уже на последней ступени, как раз перед тем, как я несильно толкнул квадратный металлический люк. По глазам тут же ударил яркий, обезоруживающий цвет, которого я никогда не видел под куполом, где сохранилась лишь его блёклая матовая копия. Внешний мир, который мои учителя и наставники раз за разом называли отравленной пустыней, играл буйством красок. Травяное море раскинулось до самого горизонта, обрываясь лишь на широком берегу Волги, а над головой яростно-синим цветом горел чистый небосвод с небольшим вкраплением белых кучерявых облачков.

«Пустошь» дышала жизнью.

Несмотря на то, что увиденное меня поразило (я всё-таки ожидал увидеть ржавое солнце, багровые небеса и хрипящие пылевые вихри), у меня не было времени хоть как-то осмыслить эту картину. Я пулей рванулся к прямоугольнику заряжающего механизма турели, рывком сорвал защитный кожух с петель и с силой дёрнул ленту. Смачный металлический щелчок был мне наградой, был звуком победного горна, триумфом ещё одного дня жизни.

В тот же момент я бросил взгляд куда-то в сторону востока, с направления которого и ожидалась атака…

И обомлел.

Никаких атакующих порядков не было и в помине. Вдоль реки медленно и размеренно шла длинная процессия, больше похожая на какой-то кочевой караван, как их описывали в учебниках истории. Тяжёлые, гружёные деревянными ящиками повозки медленно тащили вперёд крупные быки, которые то и дело фыркали и громко ревели, жалуясь на свою незавидную судьбу. Мужчины, вооружённые чем попало, внимательно выхаживали вдоль процессии, высматривая в поволжской степи несуществующего врага. И, что самое странное, не обращали никакого внимания на громаду города, застывшую гигантским голубоватым прыщом на берегу древней реки.

Мне стало дурно.

Я не страдал угрызениями совести, когда безнаказанно расстреливал прущих в атаку варваров, но вот так, когда напротив тебя не пиксельные фигурки, а настоящие люди, что не сделали тебе никакого зла и которых ты готов был разорвать на части снарядами двенадцатого калибра…

Живые люди! Размеренно бредущие куда-то в никуда, идеально вписанные в ловкий круг жизни, что призывает рождаться, продолжать род и умирать, освобождая место для своих детей. Им была чужда бесконечная гонка за знаниями, чужда беспощадность Концепции и судьба всего остального человечества. Они на самом деле и были настоящим человечеством. Тем самым, бредущим в никуда и этим движением наслаждающимся. Мало того, несмотря на то, что все логические приёмы и философские суждения для них не работали, именно у них и была настоящая цель.

Какая-то маленькая девочка, радостно размахивая руками, подбежала к улыбающейся женщине лет тридцати.

А я вдруг осел, чувствуя слабость в подкосившихся коленях. Осознание накатило разом, липкой и вязкой волной накрыло с головой.

Я вдруг всё понял.

Мой манифест, моё Бусидо, моё «Собачье сердце» острым стилетом укололо меня прямо в сердце. Это был я! Это был я! Я был тем самым Шариковым, уродливым гибридом человека и собаки, гомункулом, которого не должно существовать по законам природы. Я им был, я, я, именно я, никак не те люди, что размеренно брели по выжившему назло всему миру. Я был человекопсом, в своей гордыне обвиняющим в недочеловечности других. Уродливым экспериментом, что проводили мрачные и невидимые профессоры Преображенские в стерильных и неживых лабораторных халатах.

Уже не слишком человеческим.

Как минимум потому, что ни разу не смог вот так же, честно и открыто подбежать к своей матери и обнять её за талию. Пренатальный инкубатор, в котором я провёл девять первых месяцев жизни, не дал мне такой возможности.