Елена Янова – Точка невозврата (страница 7)

Я коротко кивнул.

– Вот и славно. А теперь иди. Не смею больше задерживать.

Ещё раз кивнув, то ли чисто механически, то ли прощаясь в ответ, я на негнущихся ногах покинул кабинет. Мысли роились в голове, накладывались одна на другую и завязывались тугим узлом так, что у меня никак не получалось выстроить из них правильную и чёткую структуру. Впервые в жизни я оказался в той ситуации, когда я не мог явственно сформулировать причину, следствие и определённый вывод из этих двух переменных.

Но одно, я помню, в тот момент знал точно. Книгу эту самую, умершего уже давно, за два века до моего рождения, писателя, я прочитаю обязательно.

Сразу же, как только доберусь до своей комнаты.

***

Я сдержал обещание.

Спустя полтора часа, что были потрачены на неторопливую прогулку вокруг ученического общежития и долгие размышления, я наконец-то вернулся в свою комнату. Небольшое помещение, которое я был вынужден делить с соседом, учеником параллельного класса, дохнуло на меня тёплым, чуть затхлым воздухом. Приветливо качнулись плотно задёрнутые шторы – мой товарищ терпеть не мог работать при дневном свете, предпочитая голубоватому оттенку белую яркость электрической настольной лампы.

В голове почему-то мелькнула мысль, что этого мне будет не хватать, когда через каких-то два года я сменю нынешнюю жилплощадь на отдельную комнату. Пусть тоже в общежитии, но уже во взрослом, где никто не будет задёргивать шторы.

Он как раз возился со своими записями, пытаясь, наверное, одолеть ещё один параграф анатомического атласа, когда я вошёл. Нас сложно было назвать друзьями или приятелями, хотя и неудобств мы друг другу не причиняли. Просто старались не общаться, общих тем у нас не было. Неукоснительно соблюдали правила человеческого общежития, молчаливый регламент двух людей, против своей воли запертых на ограниченном пространстве.

Поприветствовав соседа коротким кивком, который он оставил без ответа, я аккуратно поставил рюкзак у изголовья кровати и тут же рухнул лицом в подушку. Синтетическая ткань послушно приняла очертания моей физиономии, оставляя мне небольшую щёлочку для дыхания. Мысли роились в голове, жужжали, требовательно дёргали меня то в одну, то в другую сторону, и даже долгая прогулка – проверенное уже не раз средство – не помогла привести их в порядок. Предложение Владислава Сергеевича не давало мне покоя, а в груди, я чувствовал это, поднималось что-то тёплое и возбуждающее, что-то отдававшее напряжением в руках и взъерошивающее аккуратно остриженные волосы на затылке.

Военная служба, подумать только! Высшая степень научного развития, высшая степень рациональности и разумности. Не бездумная животная ярость, не низменные эмоции, но холодный и точный расчёт.

Я был в смятении.

Ещё с час повозившись на кровати, переворачиваясь то на один бок, то на другой, а также приготовив себе нехитрый ужин в виде куска вырезки из батона соевого мяса и небольшой порции гречневой каши, я понял, что математическим анализом мне сегодня не заняться. Слишком беспорядочно я соображал, слишком многое нужно было осмыслить.

Недолго думая, я достал из рюкзака ученический планшет и двумя почти механическими нажатиями на сенсорный экран подключился к школьной сети.

Сосед не обратил никакого внимания на то, что я не приступил к домашним занятиям. Ему было абсолютно всё равно, что я весь вечер провалялся в кровати, не раздеваясь и не снимая ученической формы. Мне, если говорить начистоту, тоже.

В тот вечер я резко сменил давно и прочно расставленные приоритеты. Словно пловец, стоящий на краю бассейна, я решительно и с небывалой готовностью нырнул в новую, ещё неизведанную мне область. Буквально с первой строчки, с первого прочитанного предложения я погрузился в дикую, древнюю историю, кончиками пальцев прикасаясь к давним и неведомым конфликтам ушедшей эпохи.

И это было откровение. Какая разница, кому вообще могло быть дело в наше время до политической и исторической подоплёки повести, о которой подробно распинался невидимый редактор в своих комментариях? Как вообще можно рассуждать о давным-давно забытых «большевиках», чёткое представление о которых я так и не смог вынести из текста, когда шахматные фигуры расставлены, когда партия ясна и понятна?

Как можно говорить о художественных достоинствах, когда на одной чаше весов – Шариков, деструктивный и отвратительный, воплощение всей той мерзости, который был болен старый мир, а на другой – профессор Преображенский, последний рыцарь знания, изо всех сил пытающийся перевоспитать, пытающийся поднять своего протеже на собственный уровень, к своим вершинам?! И в конце концов проигрывающий в этой борьбе, выбирая сохранить тот порядок вещей, которого он достиг, к которому привык, которого добился собственным трудом.

Это действительно было Бусидо. Новый кодекс воина, устав солдата двадцать третьего века. Эта книга, увлёкшая меня полностью, заставившая неподвижно просидеть в одной позе до двух часов ночи, была предтечей. Была буревестником всего того, что составляет теперь наш мир, того, о чём говорила Концепция, когда поясняла, почему Конклав не ведёт экспансию в пустоши, не расширяет площадь городов-куполов и не оттесняет варваров от наших границ.

Это бессмысленно. Воинственное невежество невозможно переучить, невозможно воспитать. Только защищаться от него всеми доступными методами.

Едва встав на следующее утро по будильнику, я, сонный и невыспавшийся, направился на занятия. Над головой мерцал голубоватый купол, своей матовой, непроницаемой для человеческого глаза завесой ограждающий меня и всех остальных жителей Нижнего Новгорода от внешнего безобразного мира, полного слюнявых и невежественных Шариковых, что когда-то, много поколений назад, были такими же людьми, как и мы.

В тот момент, когда в моей голове от недосыпа вспыхивали и угасали разноцветные всполохи, зеркальное отражение вспышек благословенного защитного купола, я уже знал, какой ответ дам Владиславу Сергеевичу.

Ядерные реакторы и холодный синтез за одну ночь остались позади, где-то в далёкой и мальчишеской жизни. В то утро я окончательно выбрал свой путь.

Оставалось только по нему пройти.

***

– Оператор номер три, приготовиться, – раздался резкий металлический голос, лишь отдалённо напоминавший женский.

Наверное, по задумке конструкторов и инженеров подобный звук речи должен был настроить меня на умиротворённый и благостный лад. Получалось, правда, зачастую наоборот. Голос скрежетал, гудел и рявкал электронами так, что на ум приходил не ласковый оклик матери, которую я никогда не знал, но скорее злобный говор мачехи, отчитывающей меня за очередную мелкую провинность.

В любом случае, даже если представить на секунду, что задумка неведомых мне проектировщиков удалась, а механик оборонительной станции всё-таки соизволил починить раздражавший динамик, успокоить меня в данный момент могло мало что. Испытание, ежегодная, рутинная процедура, которую я уже четыре раза проходил успешно, вновь надвигалась. Медленно и неотвратимо. И по предварительному тестированию я недобрал целых десять баллов.

Колоссальный разрыв. Особенно между жизнью и смертью.

Конклаву не нужны дураки. Не нужны лентяи и идиоты, те, кто за целый год, за триста шестьдесят пять дней не смог научиться чему-то новому, освоить новую дисциплину и достигнуть в ней определённых успехов. Отсеять таких людей как раз и было призвано Испытание. Что происходит с теми бедолагами, которые не смогли пройти тестирование, не смогли доказать беспощадной и бесстрастной системе оценивания, что достойны ещё на год продлить своё существование под безопасным голубоватым куполом, я не знал. Никто не знал. И, понятное дело, проверять не хотели.

Но исходя из того, что таких людей больше никто и никогда не видел, можно было рискнуть предположить, что ничего хорошего.

Такая система изначально была порочна. Понять я это смог только тогда, когда получил диплом об окончании школы. И, как и обещал Владиславу Сергеевичу, а также с его молчаливого патронажа, поступил на военную службу. Мальчишеские иллюзии о бесконечном самосовершенствовании рассеялись, превратились в прах и песком заскрипели под тяжёлыми сержантскими сапогами.

Проблема состояла в том, что тебя банально не хватало. Какую бы ты профессию ни выбрал, какой бы путь ни избрал, твоё развитие на этой стезе будет поступательным. Эволюционным. И очень медленным. Куда более медленным, чем того требуют с каждым годом всё сильнее и сильнее возрастающие критерии для прохождения Испытания.

Я стал хорошим солдатом. Прекрасным оператором орудия смертоубийства, едва ли не на интуитивном уровне понимающим свою машину, с отличной реакцией, горячим сердцем и холодной головой. Как раз тем человеком, что видит на экране шлема управления лишь россыпь схематических точек и отметок, но никак не живых и ревущих людей (людей ли? Разве кто-то вообще видел этих техноварваров?), бегущих в безнадёжную атаку на фортификационные сооружения города. Я учился, да. Очень быстро учился. Я в кратчайшие сроки понял, как рассекать огнём атакующие цепи, изучил от корки до корки строение крупнокалиберных орудий, которыми управлял, и достиг почти стопроцентного слияния с нейроинтерфейсом станции, моими руками и ногами в деле этой странной и почти односторонней войны.