Елена Воробьева – Невозможное (страница 2)

Самое ужасное, что кардиология и неврология – это совершенно разные отделения. И если в неврологии весь медперсонал, включая санитарок, обучен уходу за такими тяжелыми пациентами, то в кардиологии медперсонал прямо говорит, что не имеет опыта ухода за такими пациентами.

Но это я поняла лишь несколько дней спустя. Мама три дня провела в реанимации кардиологического отделения. Мы предоставили всё необходимое для ухода за ней, а дальше оставалось только ждать. Врачи сдержанно говорили о тяжёлом, но стабильном состоянии мамы. Давление в норме, пульс тоже. Я тянула время, не решаясь купить обратный билет. До запланированного вылета оставалось всего несколько дней. С одной стороны, я готова была сорваться в любую минуту, но понимала, что в реанимацию меня не пустят. Соответственно и смысла возвращаться раньше запланированной даты не было. Я верила, что мама выживет. Она всегда была стальным стержнем нашей семьи, поэтому и в этот раз обязательно должна справиться!

Так тянулись мои четыре дня на красивейшем острове среди бирюзовых вод Индийского океана. Мы продолжали снимать видео для нашего канала. Это было не просто увлечение, а работа, к которой мы относились ответственно и серьезно. И в тот момент именно эти съемки отвлекали меня от пугающей реальности. Я держалась из последних сил, не позволяя упасть ни единой слезинке из моих глаз! Верила в чудо, которое обязательно произойдет. Я должна быть сильной, чтобы мама ощутила мою поддержку, чтобы папа держался, чтобы дети не почувствовали в моем голосе страх и беспомощность. Я не имела права сдаться раньше, чем врачи и моя мама.

Каждый день, плавая в лазурных водах Индийского океана, я обращалась к самой Вселенной, к Судьбе, умоляя о выздоровлении мамы. Просила, чтобы мама снова могла глотать пищу самостоятельно, чтобы она заново научилась ходить и радоваться каждому дню. Я визуализировала картины нашего совместного будущего: мы вместе занимаемся лечебной физкультурой, делимся простыми бытовыми радостями, обнимаемся и продолжаем жить. Я представляла эти моменты, проговаривала их про себя и даже вслух, как мантру, способную сотворить чудо. Кто-то, возможно, усмехнется, списав это на фантазии Блиновской или очередного интернет-коуча. Но для меня это было нечто большее.

В детстве, когда я ещё ходила в школу, родители работали на заводе и возвращались домой неизменно в 17:35—17:45. Я, единственный ребёнок в семье, оставалась одна в пустой квартире, ожидая их возвращения. Меня преследовал постоянный страх потерять родителей, особенно маму. Я боялась, что однажды они просто не придут, что случится непоправимое, и я останусь совсем одна в этом мире.

Возможно, этот страх был подпитан сюжетами фильмов, возможно, отсутствием тесной связи с другими родственниками. При этом у меня всегда были друзья, подруги, я росла нормальным, полноценным ребёнком, без каких-либо явных психологических травм, с обычным советским детством. Но этот страх, как тень, всегда был рядом, это единственное, чего я боялась всю свою сознательную жизнь с самого детства.

Случались дни, когда родители задерживались в магазине или на работе, и стрелки часов переваливали за 17:45. Я начинала метаться по квартире, из кухни в зал, из комнаты в комнату, и шептала: «Пусть с родителями всё будет хорошо, пусть они скорее придут домой, здоровые и счастливые!». Я, конечно, уже не помню дословно те детские слова, но суть оставалась неизменной – я молила, чтобы мои родители были живы, здоровы и поскорее вернулись домой. И они всегда возвращались. Я украдкой утирала слёзы, прячась в своей комнате, чтобы ни в коем случае не показать им, как сильно я переживала за них. А потом, как ни в чём не бывало, выходила и спрашивала, что они купили и где задержались.

Я крещеная, но никогда не знала молитв. И, честно говоря, не стремилась к этому. С самого раннего детства я считала, что не важны слова, которыми ты обращаешься к высшим силам, главное, чтобы они шли от чистого сердца. А все эти старообрядческие молитвы с непонятными словами только пугали меня. Не помню, чтобы в нашей семье когда-либо обсуждали вопросы веры. Но мама всегда говорила мне, что нужно верить в Бога, и не важно, как ты его будешь называть. Просто всегда верь, что есть какие-то неведомые силы, которые помогут тебе, если ты будешь в этом нуждаться.

Вот я и верила, и просила. Не куклу Барби на Новый год, а здоровье и долгие годы жизни для своих родителей. С первого класса, когда начала оставаться одна дома. Каждый раз, когда они задерживались с работы, каждый Новый год, когда били куранты, я загадывала желание. И это было задолго до появления интернета и многочисленных коучей в нём.

Так было и сейчас на Мальдивах. Я просто не могла иначе, не умела и не знала, чем еще могу помочь.

Глава 4

Переломный момент наступил, когда мы уже летели домой. Только приземлились в Шардже и выходили из здания аэропорта. Вдруг я услышала, как в моей сумке звонит телефон. Это был видеозвонок от Светы. Я, окружённая шумной толпой прибывающих туристов, отвечаю на звонок, и… Света поворачивает экран телефона на мою маму.

Я была шокирована увиденным. Мама лежала в больничной палате с трубкой во рту, не в силах произнести ни слова. В полном оцепенении от увиденного, я начинаю кричать в трубку: «Мамочка, ну как же так, дождись меня, моя родная, я скоро вернусь, уже лечу к тебе! Я тебя обязательно восстановлю, и всё будет как прежде! Верь мне, пожалуйста, только дождись!». По её щекам потекли слезы. Звонок оборвался, но я успела заметить, как мама моргает глазами в знак согласия и понимания на всё, что я ей говорю. Значит, она всё осознает и чувствует всю тяжесть этой ситуации.

Значит, мозг пострадал только в плане двигательных функций, она не «овощ», который лежит и ничего не понимает. Она всех узнаёт и переживает точно так же, как и мы все.

Параллельно Дима ловит такси, и мы спешно направляемся в наш отель. Муж злится на меня из-за того, что я не могу связать двух слов по-английски, чтобы объяснить таксисту, куда ехать. А я не то что по-английски, я даже по-русски не могу произнести ни слова. Мне просто хочется закричать и разрыдаться во весь голос прямо посреди аэропорта Шарджи, куда мы только что прилетели.

Именно тогда, словно удар молнии, меня пронзило осознание, что как бы я ни визуализировала себе благополучный исход, реальность совсем другая. Ситуация критическая, мама находится на грани жизни и смерти, а меня нет рядом.

И хуже всего то, что маму выписали из реанимации кардиологии в обычную палату, так как после инфаркта её состояние стабилизировалось и дальше держать её там не могли. Нет, конечно, хорошо, что с сердцем всё стабильно. Но её состояние по неврологии требовало дальнейшего нахождения в реанимации уже в неврологическом отделении. Ведь у мамы был установлен зонд для кормления, она не могла сама пить и есть. А никто из медперсонала кардиологии не мог ей помочь, она хрипела, захлёбывалась скопившейся слизью в горле и бесконечно просила воды.

Плюс ко всему, нам говорят, чтобы мы нанимали сиделку на постоянной основе или сами сидели с ней. Конечно, персонала в больницах не хватает, это очевидная проблема. Но отправить к маме в таком её состоянии постороннего человека, которому абсолютно наплевать на неё, мы тоже не могли. До нашего приезда оставалось полтора дня. На помощь пришла моя старшая дочь Аня.

Я не знаю, сколько моральных сил у этой железной девочки, но в свои 12 лет она совершила просто невозможное. Далеко не каждый взрослый смог бы целый день провести со своим родственником в таком тяжелом состоянии. Но она это сделала. Я была с ней на связи каждую минуту, но это было всё не то… Я далеко, а она там, рядом с бабушкой.

А мама… Она всегда жила только ради своей семьи. Её не интересовали ни театры, ни кино, ни посиделки с друзьями в гостях. Она жила только заботами о нашем уюте и благополучии. У неё не было близких друзей, задушевных подруг, родственники жили далеко в других городах. Поэтому помочь нам в сложившейся ситуации было некому.

И когда рядом с ней появились Света и Аня, первым делом она пыталась попросить у них воды, а потом – узнать: «Как Витя?» (Это мой папа). Девочки сразу же рассказали ей, что я скоро приеду, что с детьми всё в порядке, чтобы она ни о чём не беспокоилась. Ведь она чувствовала ответственность за них в наше отсутствие. А вот про отца ничего не сказали, и мама отчаянно пыталась написать им на бумажке: «Как Витя?».

На следующий день она уже попросила у них телефон, чтобы напечатать то, что хочет сказать, но пальцы её не слушались, и она не попадала по буквам. Пыталась говорить через зонд, и девочки с трудом её понимали. Тогда мы окончательно убедились, что с её сознанием всё в порядке, а всё остальное мы обязательно восстановим! Главное, она жива!

Спустя сутки маму наконец-то перевели в реанимацию в неврологию, и мы снова потеряли с ней связь, так как туда никого не пускают. Зато мы знали, что она находится под контролем надежных врачей. Кто-то может усомниться в квалификации медперсонала, но сам факт, что мама вернулась оттуда живой спустя три недели, говорит о многом. Значит, всё, что они делали, было правильно!