Елена Волкова – Чистые слёзы (страница 5)
Я начинала постигать азы больничного ухода, которым никто не учил. Так как нельзя было передвигать Женю и тревожить больную ножку, утренние процедуры заключались в протирании влажным полотенцем всего остального тела. Сыночек учился всему вместе со мной: обнимал меня за шею, а я приподнимала его осторожно, чтобы посадить на утку. Если затекало тело, искали позы, чтобы поменять положение. Сама тоже быстро приводила себя в порядок: чистила зубы, умывалась – в нашей палате был умывальник, и я скажу, что это очень удобно.
Около девяти ждали обход. Вошёл Красюк С. А., сегодня он был какой-то свежий и спокойный, начал с Прокопенко. Подойдя к нам, дал указание медсестре, фиксирующей позади него рекомендации, потом обратился ко мне:
– У меня в десять операция. Подойдите в ординаторскую в полдесятого.
– Хорошо, – пыталась произнести я ровно, хотя внутри вся дрожала от страха.
Только они вышли, открыла дверь санитарка:
– На завтрак! – и добавила: – Волкова, к вам пришли.
Я улыбнулась. Конечно, я ждала Сашу и надеялась, что он приедет.
Пока Маша не пришла из столовой, я не могла оставить детей одних. А потом почти бегом направилась к выходу из отделения. Хотя мы и расстались вчера утром, казалось, что не виделись вечность – так много всего произошло за сутки. Опираясь на подоконник, муж стоял в накинутом на плечи не совсем белом халате (ему выдали в гардеробе, где он разделся). Мы обнялись. Я со слезами на глазах описала всё, что произошло вчера. Он слушал, и только скулы напрягались на его побагровевшем лице.
– Остеомиелит? – тоже удивился он. – Откуда он? Что это?
Тут же рассказал, что моя крёстная, Вера, вчера уже позвонила в департамент здравоохранения – его возглавляет её подруга. Главврач в курсе. Если что, сразу идти к нему. Короче, из обычного пациента я мгновенно превратилась в протеже самого главы департамента. Тут же промелькнула мысль, что и Красюк уже осведомлён, потому что сегодня был несколько официален и отношение ко мне, как показалось, тоже стало другим.
Успокоившись, я спросила у медсестры, можно ли мужу пройти. И, получив положительный ответ, провела его в палату. Он привёз две огромные сумки. Там было всё, что приготовила мамочка: укутанный в полотенце ещё тёплый бульончик в пол-литровой баночке, какао – в литровой, блинчики, печенье, булочки, творожок, молоко, колбаска, кружка и тарелка, которые мы не взяли с собой, – в общем, сразу запахло домом и маминым теплом. Я принялась выкладывать всё съестное в тумбочку, а Саша подсел к Жене и стал спрашивать, что и как. Мы вместе попытались покормить сына, но нам удалось впихнуть в него одну ложку каши и немного чая с печенюшкой.
В полдесятого я постучалась в ординаторскую:
– Можно?
Стол Красюка стоял прямо напротив двери, он махнул головой, показал рукой на стул:
– Присаживайтесь.
Начал сам:
– Ваше заболевание очень тяжёлое. Лечение будет долгим. Остеомиелит – от слова остео – кость, милос – мозг, итис – воспаление – дословно: гнойное воспаление костного мозга. Остеомиелит приводит к разрушению костей. Чем меньше времени происходит процесс воспаления, тем меньше последствий. Прогнозировать ничего нельзя. – Его фразы были короткие и быстрые.
Я замерла, пытаясь воспринять смысл таких страшных слов.
– А откуда эта болезнь? – вырвался вопрос у меня изнутри.
– Чаще заболевание возникает после травм, повреждений кости, ранений… – начал он.
– Но он никогда не болел ничем серьёзным, – возразила я.
И то, что я услышала от врача, меня поразило ещё больше:
– Плохо, что не болел.
Он говорил всё это, а я как будто была раздавлена.
– Как? Из синяка? – не понимала я.
– Да, но он лишь спровоцировал, а предпосылки уже давно накопились в организме. Может быть, экология.
– А в чём заключалась операция? И что делать дальше? – выдохнула я.
Сергей Алексеевич на Женином снимке показал, в каком месте повреждена кость. В нижней части голени была вскрыта полость, и теперь, как он выразился, гнойная инфекция в идеале должна выйти наружу. Только потушив воспаление, можно будет говорить о восстановлении конечности. Сказал и о том, что, если бы сразу при таком вялотекущем течении болезни был взят общий анализ крови, диагноз был бы поставлен раньше, так как на сегодняшний день СОЭ (скорость оседания эритроцитов) 42 мм/ч при норме 2–10 мм/ч – а это и есть главный показатель наличия воспалительного процесса. Доктор также объяснил, что теперь Жене будут десять дней капать лекарства, делать уколы – всё для того, чтобы помочь организму справиться с воспалением.
– А сколько будем лежать?
– Хорошо, если за месяц управимся.
– Значит, и Новый год здесь встретим? Можно привезти телевизор?
– Да, можно.
Доктор посоветовал завести дневник и записывать любую информацию: по самочувствию, дыханию, количеству принятой еды и жидкости, реакции на лекарства и даже вести учёт выхода мочи и кала. Честно говоря, удивилась последним рекомендациям, но потом поняла, почему это важно. Так азы медицинского ухода стали входить в мою жизнь, а фиксирование ежедневных подробностей приведёт в будущем к достоверным воспоминаниям.
Всё это обсудили с Сашей. Сидели, держась за руки, и понимали, что на вопрос, кто виноват, – нет ответа. Виноват мальчик, ударивший Женю? Виноват доктор, не пославший на снимок и анализ крови? Виноваты мы, не придавшие ситуации серьёзного значения? Виноваты воздух, вода?
Уже позднее я узнала о статистике данного заболевания на то время: выздоровление – 67 %, 23 % – с последующими рецидивами, 7 % – никогда не вылечивают, а 3 % – смертельные случаи. К большому сожалению, в 67 % мы не вошли.
Процесс лечения был запущен, и тяжёлое состояние Жени подтверждало, что болезнь не отступает. Я стала взрослеть, прекратила жалеть себя и поняла, что только я могу помочь своему сыну и только я несу ответственность за его выздоровление. Надо бороться? Я буду бороться. Надо надеяться? Я буду надеяться. У меня хватит сил и терпения на то, чтобы помочь моему маленькому мальчику…
В этот день у нас было ещё два посетителя, о которых нужно обязательно рассказать. К вечеру Саша привёз на машине схимонаха Никиту из Тихвинской церкви провести обряд соборования болящих чад. Всё это организовали тётя Валя с двоюродной сестрой Мариной. Воскресную школу этого храма посещал Серёжа, старший Маринин сын. Конечно, мы просили разрешения у Красюка С. А. Он буркнул, что это возможно после шести часов вечера, когда останется только дежурный персонал, чтобы не нарушать режим больницы. Естественно, обряд провели и для Ромы. Всё прошло достаточно торжественно, как мне показалось. Лишь один момент не давал покоя: когда Саша вёз отца Никиту обратно, святой отец сказал, что переживает больше за чадо Евгения, ибо его состояние очень тяжёлое.
Чуть позже к Роме с Машей приехала её старшая дочь Лена, студентка второго курса БГПУ. Вошла стройная, с тёмными распущенными волосами до пояса, черноглазая красавица в светло-сером приталенном костюме. Я невольно наблюдала и любовалась, как играла сестра с маленьким братишкой, искренно радовалась за них. А сама всё время думала, что уже три недели моя ещё пока тайна дарила надежду на радостные события, которые могут с нами произойти. Но пока об этом рано было думать: «Всё потом, главное сейчас – Женя…»
С девятнадцати до двадцати часов разрешено звонить по межгороду на медпост. Номер телефона я отдала Саше. В это время все ребята, кто мог передвигаться, выходили из палат и усаживались на диванчиках в холл ждать звонка из дома. Хотя лимит и устанавливали на три минуты, не всегда он соблюдался. Ребёнок, услышав на том конце провода родителей, мог просто плакать, а в это время несколько человек пробивались на линию, чтобы услышать родной голос и хорошие новости. А с другой стороны, дома твои родные начинают крутить бесконечное количество раз маленькое колёсико с заветными цифрами, чтобы пробиться на эту линию, а тут всё время занято и занято… На тумбочке всегда лежал листочек с перечисленными вещами и продуктами, которые нам были нужны, чтобы продиктовать вечером. Сегодня трудно оценить значимость тех телефонных звонков, когда у каждого в кармане лежит сотовый. Но это было так. Целый день ждали предстоящего разговора, а дождавшись, сообщали какую-нибудь важную «мелочь»: съел сегодня три ложки супа вместо вчерашних двух; назначили другое лекарство, быть может, оно облегчит боль; сегодня улыбнулся; спал ночью несколько часов спокойно; играл с детьми в палате; снова орал на всё отделение во время уколов; о перевязках и капельницах, облегчающих состояние; о дне очередного снимка (каждые две-три недели), который давал новую надежду – вот этими рутинными новостями была заполнена теперь наша жизнь, ими делились и с нашими родными. Сколько было этих междугородних звонков? И кто больше нуждался в них? Сколько денег было потрачено на эти звонки?! Мама оплачивала телефон до восьмисот рублей в месяц – это при папиной-то пенсии три тысячи рублей! Но разве о деньгах шла речь, когда была возможность услышать родной голос… Они полагали услышать добрые вести, а мы – побывать в кругу родных дома. Это была ещё одна соломинка, которая не давала утонуть. Провод, протянувшийся где-то под землёй, сближал и не позволял чувствовать себя одиноким. Так и жили мы от звонка до звонка…