Елена Волкова – Чистые слёзы (страница 7)

Закрылась в туалете на первом этаже… С ужасом вспоминаю этот момент своей жизни. Спазмы живота придавили к полу. Я всё поняла, почувствовала себя такой несчастной, одинокой. Судорожные рыдания, охватившие меня, выдавили из нутра всё, что можно: кровь, слёзы, безудержный голос. Я отчаянно закричала, а потом, закрыв лицо руками, долго плакала навзрыд. Чувствуя, что просто теряю сознание, я ухватилась за влажную железную трубу, стала подниматься, сознавая, что упаду сейчас прямо здесь. Боль потери не давала мне сил потянуть за леску, чтобы слить воду. Я стояла у окна и плакала. Не знаю сколько: горе вошло в меня… Опустошённая, зарёванная и подавленная, я шла по холлу первого этажа и уже приближалась к лестнице, чтобы подняться на второй этаж. Стук входной двери заставил оглянуться – сквозь пелену слёз я распознала знакомую фигуру. У меня подкосились ноги, Саша подскочил, подхватил меня и с ужасом услышал мои слова:

– Мы его потеряли…

Но тут же поняла по меняющемуся взгляду, что он слышит не то, что я хотела сказать.

– Нет, нет: Женя в реанимации. У меня выкидыш… – И я ощутила его глубокий выдох.

Мы сели тут же, муж обнял меня. Я уткнулась в его дублёнку и стала со слезами выплёскивать пронзающую боль. Чувствуя его дрожь, я посмотрела на него. Его красные водяные глаза подтверждали, что ему тоже тяжело. Это были жуткие мгновения нашей жизни, сделавшие нас взрослыми буквально за один день. Потом мы молчали, чувствуя своё бессилие. Тупо смотрели в пол. Потом он хрипло проговорил:

– Не плачь, у нас будут ещё дети. Главное, чтобы Женя выжил.

Он как-то сразу провёл черту между тем, что есть, и тем, что будет.

– Тебе нужно к врачу, – настоятельно произнёс Саша.

Но, конечно, ни о каком враче сейчас не могло идти речи. Я резко ответила:

– Потом.

В общем-то, все события, которые последовали дальше, не давали возможности вспоминать о произошедшем. И правда, к этой потере мы больше не возвращались.

Когда успокоились, он сказал, что Вера позвонила главврачу. Но так как воскресенье, нас ждал заведующий реанимацией. Мы вдвоём пошли по знакомому мне маршруту к той двери, за которой находился наш сын.

Ждали недолго, вышел врач в бирюзовом костюме и оранжевом колпаке. На лице маска. Видны только густые белёсые брови и голубые глаза. На кармашке вышиты буквы: «Карпичков А. А.». Он снял маску:

– Волковы?

В едином порыве мы махнули головами:

– Да.

После недолгой паузы, вероятно, выбирая выражения, он осторожно и размеренно произнёс слова, которые помню по сей день:

– Ребёнок очень тяжёлый. Состояние критическое. Делаем всё, что можем. Но мы не всесильны. Может случиться самое страшное. Готовьтесь ко всему. Не стойте здесь зря, идите лучше в церковь. Если что-нибудь понадобится, сообщим в отделение.

Нас накрыло. Как будто лавина мгновенно снесла нас в какую-то узкую расщелину, где нет ни света, ни звуков, ни воздуха – ничего. Одна промозглая чернота. И только гулкое эхо вторит: «Готовьтесь ко всему». Тело стало ватным. Саша держал меня под локоть, но я чувствовала и его усиливающуюся дрожь.

Мне казалось, что происходящее – результат моего воспалённого восприятия. На самом деле всё не так страшно. Но произнесённые доктором слова подтвердили ужас ситуации. Мы молчали. Он повернулся и пошёл в отделение, закрыв за собой дверь. Наверное, такие фразы он произносил не раз. Но мы-то попали в эту яму впервые. Что чувствовали тогда? Молодые мама и папа, у которых отобрали жизнь. Мы синхронно повернулись и молча поплелись по коридору, уцепившись друг за друга. Потерянные во времени и пространстве, медленно шли, шли, спустились на первый этаж и, не сговариваясь, приземлились на сиденья. В выходной день родители навещали своих детей: одни возились с принесёнными игрушками, другие плакали и просились домой, третьи кушали принесённые гостинцы. А мы не слышали и не видели этой суеты. Просто молчали, потому что не было смысла ни в каких словах. Главное сказано. Думать о чём-то в таком состоянии невозможно, мозг просто остановил свою работу. Каждый из нас переместился на свой остров. Казалось, что нарушить наше уединение невозможно. Оцепеневшие от услышанного, мы тихо сидели и смотрели пустыми глазами сквозь серую пелену за перемещающимися силуэтами.

Всё происходящее потом было как в тумане. В полусознательном состоянии меня вдруг подхватила под локоть Марина Кравцова (двоюродная сестра) и силой потащила на улицу. Следом потянулся Саша. Морозный воздух обдал холодом, и я, словно утопленник, стала хватать ледяной пар ртом, пытаясь глубоко вдохнуть. Марина с Сашей удержали меня, оседающую на заметённой лестнице:

– Куда? Ты видишь, я в халате?

Саша уже снимал дублёнку, чтобы накинуть на меня. Перебежками дошли – не добежали – до стоянки, залезли в кабину тягача DAF. За рулём Витя Анищенко (он привёз Сашу и ждал его). Марина села в легковую машину, за которой мы и поехали. Отдышавшись, я посмотрела по сторонам: Витя обескураженно и безмолвно вёл машину, Саша, согнув плечи, опустил голову, сдерживал рыдания. Но я понимала, что они близко.

Подъехали к воротам Свенского монастыря.

– Иди сама. Я побуду здесь, – не терпящим возражений подавленным голосом произнёс муж.

Я потянулась за Мариной. Еле поднявшись по крутым деревянным ступенькам, мы открыли дверь храма. Она подошла к лавке купить свечей, заказать литургию по болящему младенцу Евгению. Я двинулась к иконостасу. Службы не было. Монахи тихо переговаривались между собой. То ли от слабости, то ли от ладана, то ли от удушья в маленьком помещении мне стало плохо. Не сказав ни слова, повернула к выходу. Спустилась, отпустила поручни, заплетающимися ногами пошла к выходу из монастыря.

Неожиданно слева от меня из неприметной двери вышла женщина, вытирая слёзы. И я открыла эту дверь только из любопытства. В небольшом помещении безлюдно. На стенах много икон, искрился огонь свечей. А в центре – крест с распятием. Шагнула. Как только подняла голову, силы покинули меня – и я рухнула у подножия на колени. Случились даже не рыдания, а причитания, с которыми я обращалась к Нему: выдавливала и вопросы, и просьбы, и требования, и соглашения, и негодование – а потом стенания и мольбы о том, чтобы Он не забирал моего сына. Я пыталась молиться, но знала только одну молитву. Она постоянно прерывалась, и я переходила на разговор. Я боялась поднять глаза, смотрела в пол и долго ещё убеждала Его, что несправедливо так поступать с нами. Вы скажете, что всё это богохульство. И это правда. Но вдруг я ощутила какой-то лёгкий толчок, невероятное тепло в сердце и тогда подняла глаза на Иисуса. Я знаю, что это звучит неправдоподобно, но я уловила свет в Его глазах. Он взирал на меня. Вы не поверите, но я ощутила, что Он здесь. Он слышит меня. И вот тут я прочитала «Отче Наш». Было так тихо, будто мы не на земле. Благостная безмятежность окутала меня в тихой и святой келье. Его образ радужно светился. Я ощутила покой. Да! Он слышал меня! Я чувствовала это. Не могу передать состояние, но это было похоже на полёт, когда тебе совсем не страшно. И теперь я точно знала, что мой мальчик останется жить.

Я поднялась с колен, вытерла лицо и спокойно пошла к машине. На выходе догнала Марина. Увидев мужа с заплаканными глазами, лишь произнесла:

– Всё будет хорошо. Женя будет жить.

Честно говоря, посмотрел он на меня, как на малахольную, но промолчал.

Так закончился день 26 декабря 1999 года. Саша остался ночевать у родственников в Брянске, а я пришла в палату и, не говоря ни слова, отвернувшись к стене, уснула на кровати, сжимая в руках пахнущую сыном маечку…

Между небом и землёй

Вдруг я очнулась. В палате было тихо и темно, лишь тусклый свет отдалённых уличных фонарей освещал её. Сумрачный свет позволил оглядеться. Да, все спали. И вдруг опять какой-то неясный, скулящий звук. Приподняв голову, я прислушалась. Откуда-то доносился детский плач, но не рёв, а тихое, невнятное хныканье. Я лежала и слушала, а ребёнок всё скулил и скулил. Монотонный плач подтверждал мою догадку: ребёнка никто даже не пытался успокоить. А может, он без мамы? На цыпочках я выскользнула из палаты и пошла в сторону, откуда раздавался этот звук. Дверь соседней палаты была приоткрыта. Вкрадчиво стала всматриваться в просвет, плач прекратился, и я шире открыла дверь. Прямо на меня смотрели огромные заплаканные глаза ребёнка, ухватившегося за тонкие жёрдочки детской кроватки, в которой он стоял. Увидев меня, малыш сразу потянул ко мне ручки и заплакал громче. Либо мама вышла, либо её вообще здесь не было – больше похоже на второе. Непроизвольно мои руки подхватили ребёнка, и я стала вытирать заплаканное сопливое личико. Ползунки были мокрые, малыша надо помыть (функцию памперсов тогда выполняли марлевые прокладки). Ребёнок затих, оказавшись на руках. Положил головку мне на плечо, его всхлипывания перешли в невнятное бормотание. Чтобы не разбудить остальных деток, мы вышли в коридор. Я стала шёпотом успокаивать малышку. Да, мне показалось, что это была девочка годовалого возраста, может, меньше, уж очень была хрупкой. На поручнях кроватки висели сухие ползунки. Взяла их, чтобы переодеть. Направляясь к ванной комнате, мы крадучись проходили через пост медсестры. Она лежала на диване. Неожиданно подскочила и с недовольным ворчанием отобрала у меня малышку: